Исторический сайт

Багира

Воскресенье, 07 22nd

Последнее обновлениеСб, 21 Июль 2018 11pm

Жизнь в оккупации: Ложечка с горкой

Журнал: Бессмертный полк (Тайны 20-го века №17/С, май 2017)
Рубрика: В оккупации
Автор: Борис Артёмов, Украина

Рождённая в клети

Фото: жители в оккупацииЛюська родилась в клети. В той, в которой шахтёры из забоя поднимаются. На таком подъёмнике работала Люськина мама Феня Яковлевна. Случилось это 7 марта 1938 года в посёлке Рутченково Сталинской области на шахте №17-бис.
Тогда декретом женщин не баловали, лишь незадолго до родов с работы отпускали. А Люська, получается, до сроку на белый свет наладилась. Вот прямо в клети маму и прихватило. И помочь матери, кроме мужиков из сменной бригады, было некому. Так что наверх она поднялась уже с орущим чумазым комочком, завёрнутым в шахтёрскую робу. Отец Люськин Николай Леонтьевич крепильщиком на той же шахте работал. Только отца девочка не помнила. Неудивительно: родилась она весной тридцать восьмого, а отец ушёл из дома осенью тридцать девятого.
Смутно помнила Люська только прижимавшие её в момент прощания сильные, «татуированные» углём руки. Да ещё свежевыбритую и всё равно уже колючую щёку, запах одеколона и торопливый шёпот в ушко:
— Ты, Люська, маму береги. И сама не болей. А я скоро обязательно приеду.

Пропал без вести

Не сдержал слово папочка. Не приехал. Может, потому что зима в 1939 году выдалась долгая, снежная. А ещё потому, что бои на Карельском перешейке с финнами были жестокими и кровопролитными. Путь к победе выстилали телами солдат в тряпичных будёновках и куцых шинельках. Где-то там, на той короткой войне, и потерялся мобилизованный 24-летний красноармеец Николай Турлин.
Брат его родной, что вместе с ним в карельских снегах замерзал, рассказывал потом: в разведке это случилось. Захватили они финского «языка» да на обратном пути к своим набрели на брошенный домик лесничего. Отогреться решили. Только финны просто так жильё в лесу не бросали. С фугасом — сюрпризом новогодним — оставили. Кто из разведчиков успел в дом войти, тот и погиб. Николай успел.
Мёртвым, правда, никто его не видел. Да разве увидишь: после взрыва только окровавленные ошмётки да кишки человеческие на деревьях висели. В извещении написали просто — пропал без вести. Чтобы надежду имели. Но пенсию всё равно дали — целых двести рублей. Ползарплаты тех лет.

Вшивые и голодные

После этого переехала мама с Люськой в город Запорожье к родителям. Они на улице Жуковского при школе жили в служебной комнате. Приютили на первых порах. А перед самой войной мама и Люська перебрались на улицу Политкаторжан — приняла мама нового мужа Фени Яковлевны Трофима Семёновича Боброва. Хороший человек был. Даже справку о том, что Люська — его дочь, в загсе вытребовал. Пил только сильно. Как раз Люськину пенсию за месяц и пропивал. Он до войны железнодорожным диспетчером был на «Запорожстали», потому Люська с мамой и в эвакуацию не попали. Трофим Семёнович до последнего дня вместе с начальством составы с оборудованием заводским на восток отправлял. А потом уже поздно было: немцы в город вошли.
Начальников железнодорожных, тех, что грузы важные захватить не дали, тут же на станции и расстреляли, а рабочим сказали по домам идти. Только когда потом немцы завод восстановить задумали, за отчимом из управы пришли. С ружьями. Пошёл. Попробуй, откажись! Да и есть что-то надо было, семья же ведь. И мама тогда пошла работать стрелочницей на железную дорогу, на Екатеринку. Только к ночи оба возвращались, поэтому Люська у дедушки с бабушкой жила на Зелёном Яру.
Там-то в сорок третьем Люська партизан и увидела. Они впереди наступающей Красной армии шли, диверсии устраивали. Или восстание поднять хотели, чтобы нашим легче город было взять. По железной дороге тогда на запад немцы эшелон за эшелоном гнали, вдоль насыпи железнодорожной солдат для охраны выставляли.
Под насыпью был туннель, через который стекает вода, в нем-то и прятались партизаны. Как-то бабушка послала туда Люську, дав ей ведёрко для песка и котомку с едой. Немецкие солдаты во взрослых сразу стреляли, а детей, которые за песком шли, пропускали, так что Люська благополучно добралась до партизанского убежища. Забралась она в туннель.
— Возьмите еду, дяденьки, — со страху шепчет в черноту.
Тут, словно из ниоткуда, появился партизан — холодный, мокрый, щетиной заросший.
— Иди ко мне, дочечка, — говорит и за еду благодарит. И всё Люську целует: руки, ноги, в волосы лицом вжался. Как собака, носом воздух втягивает. И плачет. Бабушка потом Люське говорила:
— Значит, у него дети малые дома ждут. Соскучился за войну.
А ночью Люська проснулась от шума: оказалось — в доме партизаны. И тот, заросший щетиной, тоже пришёл. А бабушка утюг разжигает. В него надо было углей горящих наложить, а затем махать, чтобы жар раздуть. Утюг для того, чтобы из гимнастерок заскорузлых вшей выжарить. Вшей было видимо-невидимо, Люська сама видела, и под мышками у партизан — кровоточащие раны от укусов и расчёсов. Под утро ушли партизаны. А потом на железной дороге ка-ак ухнет!…

Бинты для раненых

Когда наши Берлин взяли, а война закончилась, Люська в школу пошла — в пятьдесят вторую, что на улице Шевченко. В классе разные дети были: и тридцать шестого года, и сорок первого. За одним длинным столом на лавках сидели. С одной стороны — девочки, с другой — мальчики. Букварь — один на десятерых, только чтобы по очереди читать. Карандаши химические. Если их послюнявить, то словно чернилами пишешь. А тетрадей совсем не было, отчим с завода рыжую оберточную бумагу приносил, мама её резала, сшивала ниткой, с помощью линейки проводила линии карандашом. Всё равно учились!
Только уроки в половинку от положенного времени были, потому что в школе устроили госпиталь. Уже и победа давно, а солдатики от ран военных ещё мучились. Им перевязки нужны. Тогда бинты старые стирали, паром в камере шпарили и затем снова раненым повязывали. А перед этим их надо было в порядок привести, в рулончики скатать.
Вот школьников к этой работе и приставили: отучатся минут двадцать и скатывают бинты в парах. У каждой пары — по пакетику с бинтами спутанными. Один из общей кучи полоску бинта тащит, а второй её на колене аккуратно сматывает и ниточки сбоку отщипывает, чтобы не цеплялись. Люська всегда с Шуриком Бариновым в паре работала. Ловко у них получалось, свою долю делали и другим помогали.

Стоит закрыть глаза…

Учительница всё приговаривала:
— Не хватает бинтов. Надо быстрее сматывать. Слышите, как солдатики стонут? Больно им, а бинтов-то и нет.
А когда работу заканчивали, то с разноса фанерного с бортиком каждому ученику учительница по маленькой серой булочке выдавала, а к булочке ещё и сахара ложечку. Маленькую такую, как черпачок, с длинной деревянной ручкой.
Она ею в жестянке сахар зачерпывала и в разломанную булочку насыпала, а перед этим пальцем сахар в ложечке ровняла, горку в жестянку смахивала. Всем ровняла — и Люське, и Шурику, и Оле, и Дусе. Насыплет и подталкивает: иди, мол.
Только когда Альбина — светленькая, красивая, как ангелочек, подходила, ей всегда ложечка с горкой доставалась и улыбка. И не отталкивала учительница её никогда. Как-то Люська спросила у мамы:
— Почему так?
А мама заплакала.
— Потому что у тебя, Люська, папа простой солдат был и погиб давно. А у Альбины — большой военный начальник и живой.
Потом и госпиталь перевели, и Альбина уехала: папа пошёл на повышение в другой город. И учительница умерла — болела она очень сильно. Так что в следующем классе уже другая учительница была — Валентина Антоновна.
Много лет прошло, из памяти многое стёрлось, даже имя той учительницы. А вот вкус заслуженного, но горького сахара, мамины слёзы и ощущение глубочайшей несправедливости остались. А ещё маленькая ложечка-черпачок, наполненная до самых краёв с горкой. Вот только стоит закрыть глаза и…




Вконтакте



Подписка на обновления

Введите ваш адрес:


Твиттер
Google+
Вы здесь: Главная Тайны истории Война Ложечка с горкой