Багира

Пятница, 06 23rd

Последнее обновлениеПт, 23 Июнь 2017 9am

В 1812 году судьба не раз уберегала Наполеона от смерти или, по меньшей мере, от плена: под Малоярославцем, на Березине, в Ошмянах, где, по словам Давыдова, «во второй раз в течение сей кампании судьба спасла его от покушения казаков, везде и повсюду ему являвшихся как неотразимые вампиры». Первый случай весьма подробно описан в статье А. Васильева «Императорское Ура!», события на Березине широко освещены в литературе, последний же случай детально ещё не исследовался; ему и посвящена данная статья.

Несостоявшаяся встреча

Журнал: Журнал Император, №1 — 2000 год
Автор: А.И. Попов

Отъезд Наполеона из России

Фото: бегство армии Наполеона из РоссииОтъезд императора из армии описан многими мемуаристами, в том числе и лицами, непосредственно его сопровождавшими: А. Коленкуром, А. Фзмом, мамлюком Р. Рустамом и лейтенантом гвардейских шволежеров С. Дуниным, графом Вонсовичем; рассказ последнего дошёл до нас в переложении гвардейского офицера П.Ш. Бургоэня. Немало сведений приведено и русской стороной. Однако обилие свидетелей и «пересказчиков» имеет и оборотную сторону — большое число расхождений и противоречий в их показаниях. Так, большинство современников полагало, что А.Н. Сеславин не знал о проезде Наполеона через Ошмяны, однако некоторые были убеждены, что его об этом заранее известили. По-разному определяется время прибытия партизан и императора в этот город; большая часть авторов считает, что первыми явились именно партизаны, но кое-кто уверяет, что в момент нападения отряда Сеславина на Ошмяны император находился уже там. По одним данным между этими событиями прошло несколько часов, по другим они произошли в одно и то же время. Расходятся также сведения о том, какие войска находились в городе, какова их численность, кто ими командовал, какие части эскортировали императора в его «ледовом походе». И совсем уж загадочным кажется приведённый Т. Берихарди сказ о том, будто среди французских войск в Ошмянах существовал заговор против Наполеона.
Хотя ещё Бургоэнь указал на противоречия между рассказом Дунина-Вонсовича и официальным русским бюллетенем, никто из историков так и не попытался разрешить ни этих, ни других разночтений. Даже известный польский историк С. Аскенази, написавший специальную статью именно на эту тему, ограничился простым пересказом версии Вонсовича, дополнив его цитатами из Колен-кура. Между тем, воспоминания Вонсовича на поверку оказались весьма путаными (возможно, но вине их пересказчика Бургоэня). Вне поля зрения историков практически остались мемуары лейтенантов В. Шаурота, Г. Якобса и хирурга К. Гайслера из 4-го полка Рейнского союза. Правда, К. А. Военский Z перевёл книгу Г. Бернэ. основанную на воспоминаниях упомянутых офицеров, но перевод, насколько нам известно, остался неопубликованным1. Попытаемся же ответить на означенные выше вопросы.
После перехода Великой армии через Березину для всех спасшихся, по словам Коленкура, «Вильно стало землёй обетованной», как он пишет: «…это была гавань, укрытая от всех бурь, — конец всех бедствий… перспектива лучшего будущего почти полностью заставила забыть наши страдания». Но именно теперь ко всем несчастьям французской армии прибавилось ещё одно: ударили жесточайшие морозы. Они чрезвычайно затрудняли марши и делали почти невыносимым пребывание на бивуаках. 3 декабря, продолжает Коленкур. «были в Молодечне, где получили сразу 14 парижских эстафет, депеши из всех пунктов нашей коммуникационной линии, сообщения герцога Бассано… о передвижениях дивизии Луизона, которая направляюсь в Ошмяны». Сообщения из Парижа вновь дали пищу для разговоров о заговоре Мале. Наполеон иишеч последний, 29 бюллетень, получивший позднее прозвище «похоронный», и, видя полный развал своей армии, решает оставить её. «При нынешнем положении вещей, — сказал он Коленкуру, — я могу внушать почтение Европе только из дворца в Тюильри».
4 декабря из Молодечно Наполеон писал Марс: «Я надеюсь, что Вы приедете мне навстречу в Сморгонь. Прикажите разместить, соответственно, станции для смены лошадей (des relais) и эскорты для трёх экипажей между Вильно и Сморгоиыо… Я жду Вас 5-го вечером в Сморгони. Привезите все документы о продовольствии, обмундировании, казне, оружии, которые находятся в Вильно и Ковно». В следующем письме, адресованном Маре: «…необходимо остановить движение 34 дивизии в Ошмянах. Если она уже отправилась, как её кормить? Она разбредётся, как остатки армии. Магазины в Сморгони имеют мало вещей. Меня уверяют, что в Ошмянах также очень мало запасов». По словам Коленкура, император торопился с отъездом, рассчитывая, что в первое время после переправы пути сообщения будут ещё безопасны и не подвержены нападениям русских партизан. Он выбрал немногих, которых решил взять с собой. «Эскорт должен сопровождать его только до Вильно; он будет выделен неаполитанской кавалерией, прикомандированной к дивизии Луазона. После Вильно он будет путешествовать под моим именем — герцога Виченцс-кого», — пишет Коленкур. 4 декабря император перенёс свою главную квартиру в усадьбу Беницы (Бинишки), в шести с половиной лье от Молодечно, возле Марково2.
Генерал-губернатор Литвы Дирк вал Хо-гендорп вспоминал, что в Вилыю в его распоряжении находились «дивизия Луазона, пришедшая в последних числах ноября, один полк польских уланов и два неаполитанских полка, собранных из великолепно обученных волонтёров; одним из них командовал герцог Рокка Романа, главный конюший неаполитанского ко/мая. ii другим — ещё один неаполитанский князь». Далее он продолжает: «Командование дивизией генерала Луазона, ещё не прибывшего, я отдал временно генералу Грасьепу, который… в Вильно лечился и в то время чувствовал себя достаточно хорошо. Я приказал ему запять пост в Ошмянах…, чтобы ждать там Великую армию и помочь ей при отступлении. Я поместил также небольшой отряд, сформированный из пехоты, под начальством генерала д'Альбиака по правую сторону, лицом к югу, чтобы прикрыть эту сторону от набегов казаков, которые начали показываться повсюду. Полк польских уланов и два полка неаполитанской кавалерии были расположены в промежутках между ними, где ещё оставались не уничтоженные огнём деревни: они должны были служить аванпостами и помогать отступлению отрядов маршалов Удино и Виктора». Ещё 22 ноября Хогендорп сообщал императору, что поручил аджюдан-коммандану Ф, д'Альбиньяку занять позицию в Сморгони3.
Следует уточнить состав упомянутой выше дивизии, так как в рапорте Сеславина её численность определена неверно, а историки, помимо того, пишут, будто командовал ею сам Л.А. Луазон, и что состояла она в основном из немцев, либо из итальянцев и вестфальцев. Принадлежавшая к XI армейскому корпусу 34-я дивизия именовалась «княжеской» (division princiere), поскольку значительную её часть составлял контингент мелких немецких княжеств: 3, 4, 5, 6 полки Рейнского союза. В неё входили также так называемая «эрфуртская бригада» (3, 29, 105, 113 линейные полки, причём, последний состоял из тосканцев) и 17-я рота 8-го полка пешей артиллерии. По просьбе Мюрата, короля Неаполитанского, в пределы России вместе с этой дивизией вступила часть 33-й неаполитанской дивизии под командованием бригадного генерала Ф. Пене: два батальона пеших велитов королевской гвардии (полковник Ж. Б. Ляррок, 1200 чел.), три эскадрона почётной гвардии (полковник князь А. ди Кампана, 350 чел.), два эскадрона конных велитов (полковник Лючио Карачиоло герцог Рокка-Ромаиа. 400 чел.). Шаурот вспоминал, как в начале ноября к дивизии присоединились два полка неаполитанской конной гвардии: «Их личный состав состоял из молодых людей знатнейших и богатейших семей Неаполя, и был одет с большим вкусом, а также имел превосходных лошадей. Хотя они были собраны… только для того, чтобы встретить своего короля на границе своей родины и сопроводить его в столицу, этих молодых людей умудрились мало-помалу довести до детского севера»4. Таков был состав последнего подкрепления Великой армии, вошедшего в пределы России.
Генерал Луазон лишь формально числился командиром дивизии, всё ещё находясь в Кёнигсберге. Дивизия двигалась отдельными колоннами. Так, войсками, находившимися в Тильзите, командовал полковник А. Мартини (командир 113-го полка); 6 ноября Маре приказал ему идти в Ковно, а 20 ноября писал Луазону из Вильно: «Первая колонна вашей дивизии прибыла сегодня, вторая прибудет послезавтра. Бригады возглавляются вовсе не генералами. Настоятельно необходимо, чтобы дивизия имела, по крайней мере, своего начальника», В то время 6-й полк Рейнского союза и 3, 29, 105 полки ещё находились в Данциге. 1-й батальон 5-го полка (контингент Липпе) и 6-й полк (контингента Шварцбург, Вальдек, Рейс) были оставлены в Ковно, 2-й батальон 5-го полка (контингент Анхальт) и, может быть, один неаполитанский батальон — в Вильно, так что, когда дивизия 4 декабря выступила из города, она насчитывала, по словам Гайслера, 14 батальонов, 4 эскадрона, 1 батарею, всего 10-12 тысяч человек, в том числе 800 кавалеристов; из-за болезни Луазона ею командовал генерал П.Г. Грасьен, которому подчинялся бригадный генерал Г.Р. Вивье. Дивизия включала 6-8 французских, 5 немецких, 3 итальянских батальона. Реальная её численность была меньше, чем назвал Гайслер; согласно одному документу от 25 ноября 34-я дивизия насчитывала под ружьём 7485 чел. (и ещё 1767 чел, в госпиталях), неаполитанская конница — 755 чел., отряд д'Альбиньяка — 2000 чел5.
Дивизия двинулась по большой дороге навстречу Великой армии, о состоянии и местонахождении которой солдаты не имели ни малейшего представления. Было объявлено, что они направляются за фуражом. По выходе из форштадта орудия были распределены между частями, оружие заряжено, к ружьям примкнуты штыки, и марш продолжали в сомкнутых колоннах. Эти меры предосторожности вызвали удивление солдат. Они не понимали, откуда здесь мог взяться неприятель, если, как полагали, сама Великая армия находится за 20 немецких миль от Вильно. «Днём была не очень холодно, — говорит Гайслер. — После марша в 28 вёрст или 4 немецкие мили в наступившей уже темноте дивизия добралась до местечка Медники, покинутого всеми жителями». Ночью мороз внезапно достиг 20-ти градусов, так что спать под открытым небом было невозможно. Медники представляли собой «деревню в сорок домов с одним господским домом (un chateau) из кирпича», как гласит одно французское описание.
В это время из Ошмян двигался отряд раненых, среди которых был маршал Удино. Сопровождавший его Ф. Пильс вспоминал: «Нам повстречался отряд из дивизии Луазона, который направлялся навстречу Великой армии. Эти молодые люди, большей частью недавно призванные, имели вполне бодрый вид; они пели, чтобы скоротать длинный путь и не замечать трудностей дороги, на фут покрытой снегом. Маршал счастлив был увидеть эти войска в прекрасном настроении…Несколько минут спустя мы встретили полк конных егерей неаполитанской гвардии, который также шёл присоединиться к Великой армии; эти кавалеристы были хорошо экипированы и в великолепной униформе».
Вечером 4 декабря Хогендорм в сопровождении эскорта конных егерей прибыл в усадьбу Беницы (по словам Ложье, с ним приехал герцог Рокка Романа) и явился к императору. «Он спросил меня, в каком теперь полоз/сепии были дела в Вильно, и задавал мне бесконечные вопросы, — вспоминал генерал. — Он одобрил всё и очень .хвалил меня за то, что я подвинул дивизию Луазона до Ошмян». Сообщив о своём решении оставить армию, Наполеон просил генерала обеспечить ему лошадей и эскорт. Перед самым отъездом к Хогендорпу подошёл генерал М. Сокольницкий, «заведовавший секретными корреспонденциями, шпионами и переводчиками». «Он спросил меня, куда я собрался, — рассказывает Хогендорп. — «В Вильну», — ответил я. — «В таком случае вы будете взяты в плен, казаки завтра войдут в Ошмяны». — «Я знаю, но они будут встречены ружейными и пушечными выстрелами». Однако я не был полностью спокоен. Казаки умечи всюду проникать»6.
На следующий день главная квартира переехала в Сморгонь, «город из двухсот деревянных домов», как гласит упомянутое выше описание. Император вызвал Коленкура и продиктовал ему свой последний приказ:
«Сморгонь, полдень 5 декабря. Император выезжает в 10 часов вечера. Его сопровождают 200 человек из его гвардии. После перекладного пункта между Сморгоныо и Ош-мянами его сопровождает до Ошмян маршевый полк, расположенный в четырёх лье отсюда; передать распоряжения )тому полку через генерала вин Хогендорпа. 150 отборных гвардейских кавалеристов будут посланы на расстояние одного лье от Ошмян. Штаб маршевого полка и эскадрон гвардейских улан будут размещены на этапах между Сморгоныо и Ошмянами. Неаполитанцы, которые ночевали сегодня ночью между Вильно и Ошмянами, поместят 100 всадников в Медниках и 100 в Румжишках (двор Рукони, А.П.). Генерал ван Хогендорп остановит там, где он его встретит, маршевый полк, который должен прибыть 6-го в Вильно, и прикажет ему поставить 100 всадников на пол дороге в Ковно. Он распорядится, чтобы в Вильно были наготове 60 человек эскорта и почтовые лошади». Далее в приказе перечислялись лица, долженствующие отправиться «с» императором, а Коленкуру предписывалось получить «ордер на поездку в Париж со своим секретарём Рейневалем, со своими курьерами и своими слугами».
Следуя этому приказу, Хогендорп заехал, как он пишет, сначала «в деревни, где были размещены полк польских улан и два полка неаполитанской кавалерии, чтобы обеспечить императору эскорт», и продолжает: «Потом я пустился в обратный путь по большой дороге в Сморгони, чтобы заказать на всех почтовых станциях сменных лошадей, и для большей уверенности у каждой почтовой станции поставил отряд, чтобы никто не мог увести лошадей». Уточним, о каких уланах здесь идёт речь. Это был 10-й полк маршевой кавалерии, недавно прибывший в Сморгонь в распоряжение штабного полковника д'Альбиньяка. 25 ноября полк насчитывал 702 чел., в том числе 200 человек 7-го шволежерского полка полковника И. Ф. Стоковского и 5-й эскадрон 1-го гвардейского шволежерского полка под командой шефа эскадрона С. Фредро (78 чел.), сформированный в Данциге. Гвардейский эскадрон был хорошо обмундирован и вооружён; по словам капитана Ю. Залуского, «он был экипирован в свою парадную униформу и укомплектован молодыми, ещё не опытными людьми». «Прекрасная униформа этих людей, — вспоминал гросс-майор этого полка П. Дотанкур, — являла такой контраст по сравнению с нашей, что… мы не могли удержаться от шутки, что сами весьма походили на медведей». Вонсович также упоминает эти два отряда польских улан, определяя их численность в три эскадрона, 260 чел., в том числе 100 гвардейцев, но ошибочно помещает их в Ошмяны; он также «был поражён хорошей выправкой и здоровым видом этих солдат». Дотанкур пишет, как, уезжая 5-го числа из Сморгони, Стоковский сказал, что «должен разместиться в одной деревне между Сморгоныо и Ошмянами, чтобы ожидать императора, которого он должен эскортировать». «Действительно, — продолжал Дотанкур, — он обосновался в деревне Семантики, куда наша колонна прибыла примерно за полтора часа до полуночи»7.
В 19:30 Наполеон собрал «нечто вроде совещания» маршалов и объявил им «о своём решении отправиться в Париж». «Он сделал вид, что передаёт этот проект па их рассмотрение, и все единогласно тявили, что он должен ехать». — рассказывает Колеи-кур. Тем временем эскадрон польских гвардейских шволежеров В. Шептицкого получил приказ сесть на лошадей. «Эскадрон собрался, — пишет Залуский. — Нам было приказано идти во двор поместья, обширной, античного стиля деревянной постройки. Мы нашли, что правое крыло двора уже занято конными егерями». По словам капитана 2-го шволежерского полка гвардии Ф. Дюмонсо, голландцы, стоявшие в длинной деревне за городом, шоке получили приказ к 9 часам вечера выделить людей для эскорта императора. Командовать этим отрядом был назначен капитан Пост»8. Польские уланы не знали причины этого сбора, пока между 8 и 9 часами вечера не увидели, как «выехали два экипажа с зажжёнными фонарями. Император с многочисленной свитой показался на ступенях дома». «Ровно в 10 часов вечера, — продолжает Коленкур, — император сел вместе со мною в свой дормез; милейший Вонсович поехал верхом рядом с экипажем; 1'устан и берейторы Фагальд и Амодрю тоже были верхом: один из них выехал вперёд, чтобы заранее заказать почтовых лошадей в Оитя-пах. Герцог Фриульский и граф Лобо выехали через некоторое время вслед за нами в коляске, в другой поехали барон Фэм и Копстин. Всё было так хорошо налажено и держалось в таком секрете, что никто не подозревал пи о чём». Адъютант графа Лобо Б. Кастеллан записал в дневнике: «В десять часов вечера, когда этого меньше всего ожидали. Его Величество уезжает в почтовой карете… со шталмейстером: министр двора и граф Лобо следуют за ним в другом экипаже. Последний не имел времени проститься даже со своим племянником». Воспоминания Вонсовича в пересказе Бургоэня отличаются некоторыми деталями. По его словам «отъезд произошёл в восемь часов вечера. Поезд состоял из трёх повозок и одних саней. В первой повозке — дорожном купе — поместился император и генерал Колепкур….мамелюк Рустан сидел на козлах. Во второй поместились маршал Дюрок и граф Лобау: в третьей — генерал-лейтенант граф Лефёвр-Дэнуэтт, полковник гвардейских егерей, камердинер и два денщика. В сани император велел сесть, наконец, графу Вонсовичу и рейткнехту именем Амодрю… Взвод из тридцати гвардейских
конных егерей, выбранных генералом Лефевром-Дэнуэттом из наиболее здоровых и наилучших ездоков этого полка, служил в качестве конвоя». В третьем экипаже ехали секретари императора А. Фэн и Э. Мунье, его личный хирург А.У. Иван и начальник топографического кабинета Л.А. Бакле д'Альб.
«Егеря отправились, — пишет Залусский — Наш эскадрон последовал за экипажем галопом». Свидетелем отъезда императора был и Бургоэнь: сначала он заметил двоих гвардейских конных егерей в тёмно-зелёных шинелях и огромных мохнатых медвежьих шапках. «Несколько минут спустя, пишет он, — мимо меня поехали сначала сани, затем три экипажа различного вида, среди которых… купе императора: два последних экипажа были запряжены по обычаю этой местности, большими и маленькими лошадьми. Сзади следовая взвод солдат». По словам Дюмонсо, в 10 часов эскорт капитана Поста в деревне сменил конных егерей. Примерно в миле от Сморгонн капитана X. Брандта и его товарищей догнал «большой экипаж род кареты, на которой было устроено переднее сиденье, продвигающийся с большой скоростью через массу беглецов. Перед ней ехал всадник в зелёном рединготе, который не предпринял ничего для защиты от невообразимого холода, кроме как обернул уши небольшой шалью». Далее Дюмонсо продолжал: «Не знаю, что случилось, но вдруг я увидел, как он выхватил свою саблю и ударил стоявшего на дороге человека, который пошатнулся и упал навзничь. Экипаж проследовал далее. Позже стало известно, что это был императорский экипаж; всадник — офицер-ординарец, а солдат, наказанный таким способом, вероятно, сказал какие-то непристойные слова». При виде императорского кортежа такие «непристойные слова» слетали с уст не только этого неизвестного солдата. Заметив на дверях экипажа буквы «SA» (Son Allissime Lro Величество), французы, не теряющие своего чувства сардонического юмора, говорили тогда, что они обозначали «Sans adieu» (не прощаясь). А офицер гвардейских шволежеров Грабовский слышал, как некоторые из «старых ворчунов» бормотали: «О да, это Colin-qui-court (Колен, который убегает)» — саркастический каламбур с именем Коленкура (Coulaincourf)9.
Здесь, разумеется, можно было бы, подобно одному писателю, съязвить насчёт того, что «полководец, приведший с собою в Россию полмиллиона солдат, отправился из неё со скромным поездом». Думается, однако, что 17 сложную ситуацию нельзя оценивать так примитивно и однозначно. Конечно, как полководец, развязавший эту войну, Наполеон не имел морального права покидать остатки своей армии, и такой поступок нанёс ему непоправимый нравственный урон в глазах собственных солдат, вызывая, естественно, аналогии с Египетской экспедицией. Но как государственный деятель, как правитель огромной империи, он был обязан совершить этот шаг (в очередной раз доказывая, что политика и мораль вещи почти не совместимые). Трезвомыслящие люди осознавали неизбежность такого решения. «Генерал Делаборд. — писал Бургоэнь,— сказал мне тогда со своим обычным здравым смыслом: «Он прав, ему больше нечего здесь делать, долг призывает его немедленно во Францию: значение его в Париже, как императора, в десять раз большее, чем среди нас, при армии, идущей в беспорядке». Военный комиссар А. Белло де Кергор был, как и все, удивлён отъездом императора, но всё же согласился с его решением: «Армия была в таком состоянии, что Его Величество своим присутствием не мог больше ничего для неё сделать»: напротив, становилось крайне необходимым его присутствие во Франции для тою, чтобы сохранить Рейнскую конфедерацию и особенно удержать Пруссию.10 « Кроме того, если рассматривать отъезд императора как конкретную операцию, то следует признать, что она была подготовлена хотя и быстро, но тщательно. Благодаря Хогендорпу и Маре, Наполеон хорошо знал расположение своих войск. До последнего момента отъезд держался в тайне даже от большинства участвовавших в нём лиц. На отдельных этапах следования эскорт должен был сменяться, учитывая усталость лошадей и личного состава. Император, похоже, предусмотрел всё, кроме погодных условий и действий русских партизан, что, впрочем, при тех возможностях, сделать было весьма сложно.
Ещё утром 5 декабря 34-я дивизия выступила из Медников. В первые утренние часы лежал густой туман, но, когда сквозь него пробилось солнце, мороз стал почти невыносимым; блеск широкой заснеженной равнины вызывал режущую боль в глазах. Между тем Хогендорп прибыл в Ошмяны ещё до подхода дивизии. «С большим нетерпением, — пишет он, — я ожидал её, желая дать несколько новых инструкций по поводу путешествия императора генералу Грасьену… В четыре часа дня дивизия пришла». По свидетельству немецких офицеров, за 8 часов дивизия проделала путь в 32 версты и в 4 часа пополудни с поразительно малыми потерями достигла «города Ошмяны, удобно расположенного в долине, насчитывавшего несколько сотен хорошо сохранившихся деревянных домов, большей частью покинутых своими жителями, и населённых лишь несколькими еврейскими семьями». В упомянутом французском описании сказано, что Ошмяны — это «окружной город в двести пятьдесят деревянных домов». Хогендорп переговорил с Грасьеном и продолжил свой путь в Вильно. Через некоторое время был получен приказ каждому подразделению самому отыскивать себе квартиры, вследствие чего возник большой беспорядок, и полк саксонских герцогств, составлявший арьергард и пришедший последним, с величайшим трудом устроился на ночлег. В хлевах нашлось много свиней и даже несколько голов крупного рогатого скота. Ружья были поставлены в пирамиды, ранцы и патронташи повешены на них. Солдаты рассеялись по городу, но гренадёрские роты (2-я, полка саксонских герцогств, и одна из 113-го линейного) были выставлены в качестве караула перед квартирой Грасьена. И всё же при размещении войск была проявлена беспечность, аванпосты не были выставлены. «Мороз был очень сильный, — пишет Коленкур. — Наши части были уверены в своей безопасности, думая, что их прикрывает армия: позиции были выбраны плохо, сторожевое охранение тоже плохое: дивизия разместилась в самом городе. Все попрятались по домам, стараясь укрыться от жесточайшего мороза». Очевидец сообщает, что «весь личный состав был ещё занят получением и приготовлением пищи, когда барабанный сигнал тревоги и сразу затем грянувшие выстрелы из пушек потревожили войска»11.
Нарушителем покоя был отряд Сеславина, который, двигаясь слева от большой дороги. 22 ноября с боя занял местечко Забрез, а вечером 23-го подошёл к Ошмянам. А.П. Ермолов рассказывал, что «проводником его был схваченный еврей. Житель города, знавший о пребывании в нём самого Наполеона и ничего о том, какой дом он занимает», и продолжал: «Еврей провёл отряд чрез лежащие в стороне мельницы по тропинке, покрытой глубоким снегом, едва приметной. В городе было спокойно и в совершенно беспечности. Сеславин обратился к дому, отличавшемуся наружностью, на обширном дворе его были толпы людей. Внезапное появление катков произвело большое смятение… Дом, на который ударил Сеславин, по количеству при нем расположенных войск принят был за квартиру Наполеона, но в нём расположен был комендант города… В отдалённом конце города была квартира Наполеона, и он с конвоем своей гвардии, не теряя минут, отправился в Вильну»12. Между тем в рапорте Сеславина от 23 ноября (5 декабря) подобных сведений нет. «23 ноября в сумерки, — пишет он. — я ворвался в Оишяны, где находилось 9 батальонов пехоты и 1000 конных, пришедших только из похода. Пехота ставила ружья в козлы, как гусары со всех сторон врубились и производили ужасное кровопролитие. В то же самое время бранскугелями зажжён один магазейн. Весь караулу коменданта был изрублен, сам оке скрылся. В страхе и смятении неприятель бросился из города, кавалерия их преследовала, но когда неприятель был подкреплен устроенною пехотою, я приказал отступить и пошёл к Табаришкам. Ахтырские гусары служат превосходно». Никакого упоминания о присутствии в городе Наполеона, равно как и о казаках, здесь нет. Но через несколько дней в «Журнале военных действий» появился пересказ указанного рапорта, который завершается такими словами: «Неприятель в страхе и смятении бросился из города, к устроенной за оным пехоте, преследуем будучи кавалериею, поспешно отступил к Табаришкам. Жители города единогласно утверждают, что Наполеон в сие время сам находился, но, предуведомлен будучи ему приверженными, переодевшися, ускакал к Вильне». Штабной писарь здесь явно напутал, французы из города не убегали; на эту ошибку указал ещё Бургоэнь. Сообщение же жителей легко объясняется небольшим временным перерывом между налётом партизан и приездом императора, тем более что, как выясняется,той же ночью на город совершила налёт и партия из отряда П.С. Кайсарова. В своих донесениях он сообщал о событиях в ночь с 23 на 24 ноября: «…от отряда моего майор Копылков, командированный с партиею для сожжения неприятельского магазейна в Ошмянах, собранного со всего Ошмянского повета и состоявшего из 2000 бочек муки и овса, исполнил сию препорученность с благоразумием и расторопностью, несмотря па неприятельские войска, находившиеся в городе»13.
34-я дивизия пришла в Ошмяны в 4 часа вечера, как раз на заходе солнца. Налёт отряда Сеславина произошёл в сумерки, видимо, между 5 и 6 часами, вскоре после прибытия дивизии и отъезда Хогендориа, который, по его же словам, «не проехав и версты…, услышал позади себя ружейные и пушечные залпы: это казаки атаковали Ошмяны». Партия же Копылкова подожгла магазин уже ночью. А.Д. Пасторе, проезжавший через город вскоре после императора, вспоминал, что Наполеон «в час ночи проехал Ошмяны, где казаки, предуведомленные своими шпионами, дважды прокричали «ура»: без четверти час и в четверть второго ночи». Сходно писал и Белло де Кергор: «Между полуночью и часом ночи прибыл в Ошмяны, где за четверть часа до этого шестьсот казаков напали (avaieni fail un hourra) на дивизию Луазона, расположенную биваками в этом местечке…: суматоха ещё продолжалась, когда прибыл император» (поясним, что французские мемуаристы часто употребляли слово «ура» как синоним внезапного нападения казаков). По словам Кастеллана, казаки «прибыли за несколько часов до его приезда в Ошмяны, где они сожгли магазины». Не беря на веру точно обозначенное Пасторе время, заметим, что и у него речь идёт о двукратном нападении партизан на Ошмяны: до прибытия императора и после его отъезда14.
О том, что творилось в это время в городе, сообщают немецкие офицеры. Шаурот вместе с офицерами почётной неаполитанской гвардии расположился постоем в одной еврейской семье. Едва только он снял кивер и саблю, как на улице раздался пушечный выстрел; прибежавший хозяин сказал, что в местечко ворвались казаки и безжалостно изрубили всех, кто был на улице. Постояльцы бросились на улицу, где Шаурот «действительно нашёл всех в величайшем возбуждении и замешательстве». Он вспоминает: «В темноте и давке одни с разбега налетали на других, посреди них казаки, которые наносили по сторонам удары пиками и саблями и стреляли из ружей и пистолетов. Много солдат и даже местных жителей было убито и ранено, так как на улицах стреляли далее гранатами из орудий. Всё лее наша дивизия построилась очень быстро; она значительно превосходила по численности упомянутых косматых гостей, и они, явно захваченные врасплох нашим присутствием, вынуждены были поспешно отступить». По мнению Гайслера, это был лишь казачий патруль из отряда Сеславина, силою около 80 человек с двумя пушками на санях. Ему «удалось пробраться переулками к квартире генерала, которому, однако, удалось убежать через заднюю дверь, а патруль был встречен частым огнём гренадёрской роты (4-го полка Рейнского союза). Эти храбрые солдаты, быстро поддержанные 1 и 3 батальонами полка Саксонских герцогств, после короткого боя отбросили неприятеля за город, казалось, удивлённого тем, что здесь находилось так много линейных войск». Преследуя казаков, немецкие солдаты кричали им вослед: «До свидания!». Русские остановились на возвышенности за городом, выстрелили несколько раз картечью из своих пушек на санях и затем исчезли также быстро, как и появились, оставив нескольких убитых, но увезя с собою раненых. Гайслер пишет, что за время этого налёта пистолетными выстрелами было убито и ранено несколько жителей. Немецкие батальоны также понесли потери, поскольку «некоторые их егеря, увлечённые горячностью боя, приблизились к неприятелю ближе, чем на картечный выстрел, из-за чего 50-60 человек были ранены». Шаурот, возможно имея в виду тот же случай, говорит о потере «одной роты, которая была послана на рекогносцировку в ту сторону, откуда русские предприняли свою атаку, и при выходе из города подверглась нападению русских и была полностью уничтожена». Коленкур заметил, что несколько человок из дивизии были захвачены в плен, что весьма вероятно, поскольку Сеславину позднее стал известен состав неприятельских войск, находившихся в городе.
«Хотя хозяйничание господ русских, — сокрушался Шаурот, — было кратковременным, всё же досадным последствием их неожиданной атаки стало то, что наша дивизия была вынуждена всю эту ночь располагаться биваками на улицах». Гайслер также отметил неприятные последствия нападения казаков: «…войска, после столь изнурительного марша ожидавшие покоя в тёплых квартирах, должны были при сильном морозе расположиться лагерем па улицах и площадях, и даже не могли теперь снять свою кожаную амуницию. Бивуачные огни полка Саксонских герцогств располагались на рыночной площади. Хотя солдаты были утомлены и обессилены голодом и холодом, всё же они сразу раздобыли солому и топливо, чтобы развести огонь. Войска были собраны и находились в боевой готовности». Через некоторое время неожиданно распространилась весть о прибытии маршала Лефевра, которая была подтверждена затем полковым адъютантом капитаном фон Зеебахом, лично с ним разговаривавшим15. Трудно сказать, был ли это действительно маршал, или мемуарист перепутал его с генералом Лефёвр-Дэнуэттом, ехавшим в поезде императора.
Впереди поезда в санях ехал Вонсович и, поскольку те двигались быстрее, чем повозки, он на час раньше приехал в Ошмямы («дрянной деревянный город», как назвал его Кастеллан). Прибыв туда «в середине ночи, граф Вонсович был удивлён, найдя коменданта этого местечка во главе войск гарнизона. Комендантом был вюртембергский генерал: он имел под своей командой гарнизон, состоявший из французских, польских и немецких войск; один батальон был под ружьём — ожидали неприятельской атаки. Кроме того, возле пехоты видны были три эскадрона улан» полковника Стоковского. Подчеркнём, что Вонсович (либо Бургоэнь) здесь явно напутал. Он мог иметь в виду вюртембергский дополнительный полк полковника фон Бернде-са, который 5 декабря прибыл в Сморгонь. Полк же Стоковского находился в деревне Седанишки, куда прибыли также польские гвардейские шволежеры. «Около двух часов утра,— вспоминал Дота н кур (время названо, видимо, не точно), — после сообщения наших постов, император проехал деревню, не останавливаясь ни на минуту, и продолжил свой путь, эскортируемый отрядом шефа эскадрона Фредро и отрядом полковника Стоковского, каковые, извещённые заранее, к моменту его прибытия были на конях». Следовательно, польские уланы сопровождали Наполеона не после Ошмян, как писал Вонсович, а до этого города, что подтверждается и другими источниками16.
Мороз той ночью достигал минус 26, 27 градусов по Реомюру (минус 33-34 градусов по Цельсию), и потому, по словам Вонсовича, из 266 всадников на конечный пункт прибыло всего 36! Е. Сангушко также сокрушался, что «прекрасный уланский полк Стоковского… весь был уничтожен двадцатипятиградусным морозом, соединённым с самым резким ветром». Комендант Ошмян, как говорит Вонсович, «был очень удивлён, узнав, что император имел намерение проследовать дальше». «Он сказал, — продолжает Вонсович, — что количество неприятеля, обгонявшего нашу армию, ежедневно увеличивается. Эти новости вызвали некоторое беспокойство, и императора ждали с нетерпением». Опасались, что если он поедет дальше, то «встретит впереди русские отряды, может быть уже осведомлённые об его проезде. Действительно, такое не могло быть сохранено долго в тайне». Через некоторое время прибыл Наполеон, «он крепко спал в своей повозке. Граф Вонсович разбудил его и сообщил о том, что только что узнал. Император мало смутился этим: он заранее предвидел все опасности и по своей воле подвергался им. Прежде всего он спросил, будет ли у него кавалерийский конвой…, потом вышел из повозки, чтобы переговорить с генералом, командующим данным пунктом»17.
По словам Гайслера, почти сразу после прибытия Лефевра, около 10 часов вечера Наполеон, «сопровождаемый отрядом польской кавалерии, прибыл в Ошмяиы. Он ехал в повозке, обитой мехом и запряжённой шестёркой маленьких литовских лошадей… был одет в зелёную шубу, отделанную золотыми кистями, и такую же шапку. Выглядел серьёзным, но весьма здоровым». Шаурот писал, что император приехал около 12 часов и что повозкой управлял еврей. По свидетельству Коленкура, они прибыли около полуночи, буквально сразу после отступления русских партизан: «…ван Хогендорп, который вёз продиктованные императором приказы, и даже почтовый курьер проехали только что перед нами. Нам пришлось ожидать лошадей и неаполитанцев». Конечно, Коленкур здесь явно сокращает временной интервал между этими событиями, но всё же неудивительно, что их относительная близость, вкупе с их полной неожиданностью для солдат гарнизона и жителей городка, породили различные домыслы у очевидцев и современников. «Если бы император, — пишет Шаурот, — прибыл сюда несколькими часами ранее, или если бы, что было очень вероятно, задержалось наше прибытие сюда, то он, без сомнения, попал бы в руки русским». Шаурот был даже уверен, что русский отряд был специально «предназначен для того, чтобы любой иеной перерезать отступление императору Наполеону и его генералам, и, по возможности, захватить самого императора». «Поскольку этот неприятельский отряд, — продолжает Шаурот, — был осведомлён о верном и скором прибытии императора в Ошмяны, он попытался, во что бы то ни стало, далее ценой огромных жертв, овладеть этим местечком… Однако наше неожиданное присутствие расстроило их планы». В том же смысле высказывался и Гайслер, но при этом он добавлял, что отборный отряд польских улан, конвоировавший Наполеона до Ошмян, бился бы до последней возможности и не позволил бы казакам взять такую бесценную добычу. Д. Давыдов также считал, что «будь атака сия часом позже, то Наполеон не избежал бы плена»18. В том же сослагательном наклонении выражались и историки Ж. Шамбрэ, А.И. Михайловский-Данилевский и другие. «Если бы Сеславин, — писал М. И. Богданович, — стоявший на биваках в пяти или шести верстах от большой дороги, знал о проезде мимо него Наполеона, то мог бы захватить его, тем более, что преданность к нему войск, стоявших в Ошмянах, была весьма сомнительна». Ошибочно трактуя сообщение известной русской листовки «Отступление французов», историк пишет, что «дивизия Луазона, выступившая из Вильны в числе десяти тысяч человек, сделав в трескучие морозы переход к Ошмянам, считала в рядах своих не более трёх тысяч; а неаполитанские велиты почти все погибли. И офицеры и солдаты, озлобленные страданиями, не скрывали неудовольствия, тогда господствовавшего в странах порабощённых французами». Далее Богданович перелагает раееказ Т. Бернхарди, который, ссылаясь на «свидетельство непосредственного соучастника», пишет о существовании заговора против Наполеона.
«В Ошмянах, — вещал Бернхарди, — он встретил дивизию Луазона, состоявшую из 7 французских батальонов. 2 батальонов неаполитанских велитов и 10 батальонов Рейнского союза (франкфуртских, тюрипгскнх, анхальтских). Поскольку Наполеон прибыл и остановился в одном из домов, то все гренадёрские роты… немецких полков были сведены вместе и поставлены перед домом в качестве почётной охраны. Майор одного из французских полков (113-го, если мы не ошибаемся) Лани обратился к офицерам с многозначительными словами: «Теперь, господа, самая удобная минута». Для чего этот момент был подходящим — это было ясно веем без лишних слов, хотя ни о чём подобном между ними раньше речи не было, и о каком деле договаривались — это подразумевалось само собой. Они тотчас столпились вокруг Лапи, чтобы посоветоваться об исполнении задуманного и, шёпотом посовещавшись, решили, что самый старший из присутствующих капитанов должен со своей ротой ворваться в дом, убить мамлюков у дверей и вообще всякого, кто станет сопротивляться и, конечно, самого Наполеона. Затем немецкие полки хотели перейти к русским с распущенными знамёнами, с музыкой и барабанным боем: что касается личного состава 113-го французского полка, состоявшего почти полностью из пьемонтцев, то они были убеждены, что он весьма охотно сделает то же самое. Исполнение не представляло трудности: Сеславин со своим отрядом стоял совеем близко к югу от города. Из присутствовавших ротных командиров старшим по рангу был господин фон С. — каин тан саксен-веймареких гренадёров; он и был назначен». Но капитан С, по здравом размышлении посчитал, что порученное ему дело является убийством, которое несовместимо с честью немецкого дворянина и офицера. «Он считал, что поскольку Лани сделал это предложение, то ему и следует его исполнить: Лапи же возразил, что он не командует конкретной ротой, и потому у пего нет людей, в которых он был бы так же уверен, как капитан в своей роте. Пока он и капитан С, сваливали друг на друга исполнение дела, в дверях появился Коленкур, хлопнул в ладоши и закричал нетерпеливо: «Ну, отчего же мы не едем?». Тот час подкатили возок Наполеона и сани: Наполеон, закутавшись в шубу, сел в повозку с Коленкуром и уехал. «Момент» был упущен»19.
Ещё Г. Бернэ заметил, что весь этот рассказ, наверняка, грубая ошибка: он располагал пятью сообщениями очевидцев о встрече Наполеона с «княжеской дивизией», вес они единодушно говорят о том, что личность императора по-прежнему сильно очаровывала солдат; о заговоре нигде нет и речи. Мы также считаем, что рассказ Бернхарди пс выдерживает никакой критики, хотя в нём и названы конкретные имена и части, а майор Лапи, по уверению Богдановича, действительно числился в 113 полку20. Анонимный «соучастник заговора» неверно указал число батальонов: неаполитанский, возможно, был один, а немецких было всего пять, причём 5-го Анхальтского полка здесь вовсе не было! Будучи уверенным, что 113-й полк охотно переметнётся на сторону русских. Лапи в то же время утверждает, что у него нет надёжных людей: учтём при этом, что гренадёрская рота этого полка также находилась в охране императорской квартиры. Саксен-веймарскнй, а правильнее веймар-айзенахский, контингент составлял батальон лёгкой пехоты 4-го полка, и потому в нём была не гренадёрская, а карабинерная рота. Командовал этой ротой капитан фон Бельвиц (позднее попавший в плен): Бернхарди же его фамилию обозначает буквой С. Среди командиров гренадёрских рот этого полка нет капитана с фамилией, начинающейся с этой буквы! Четыре человека из 4-го полка оставили мемуары, и ни один из них ничего не знает о заговоре! Очевидцы свидетельствуют, что прибытие императора было полной неожиданностью для войск, и его пребывание в городе было недолгим. Где же тут было время, чтобы с бухты-барахты организовать заговор? Дивизия была свежая, она ещё не испытала на себе всех ужасов похода, кроме трескучих морозов. О состоянии Великой армии эти войска в тот момент не имели ни малейшего представления и узнали о нём лишь па следующее утро, так что каких-то особых оснований ненавидеть императора у них тогда не было. Каким образом собирались заговорщики перейти к русским, если не знали точно, где находится их армия, или хотели сдать дивизию небольшой партизанской партии?! Сеславин, кстати, располагался не к югу от города, а в 10 верстах к западу от него. О настроении немецких войск в Ошмянах свидетельствуют истинные, а не анонимные очевидцы. Когда весть о прибытии императора облетела войска, они хотели встретить его традиционным приветствием, но, поскольку он ехал инкогнито, такая аккламация была отменена. «Мы с величайшим вниманием смотрели, — вспоминал Гайслер, — на этого могущественнейшего из смертных с расстояния всего нескольких шагов, так как он случайно велел остановиться перед нашей квартирой, в то время как генералы Грасьен и Вивье с командирами полков выстроились полукругом возле дверей кареты. Разговор шёл о сильном морозе и о совершённом налёте, что, кажется, раздосадовало императора… Личность иного необыкновенного человека самая интересная в новейшее время, черты его лица, отмеченные печатью величественной оригинальности, значительные деяния, посредством которых он двигал своё время и мир — всё это приводило нас в невольное восхищение. Неужели голос, который мы только что слышали, был тем же самым, мельчайшие интонации которого повторялись по всей Европе, который объявлял войны, решал исход сражений, определял судьбы государств и возвеличивал или уничтожал славу столь многих людей». Разве могли офицеры и солдаты с подобными настроениями предать императора и сдаться неприятелю? Похоже, что об этом «заговоре» не знал вообще никто, кроме самого анонимного сочинителя приведённого выше рассказа.
«Наполеон, — свидетельствует Вонсович, — спросил свою карту Литвы и рассмотрел её очень внимательно. Все генералы советовали ему не подвергаться столь очевидной опасности: некоторые из них умоляли подождать по крайней мере до утра. Он отверг этот совет… Вообще он не обратил никакого снимания на сделанные ему предложения». Узнав о недавнем налёте партизан, как рассказывает Коленкур, «несколько мгновений император колебался, не подождать т до следующего дня», и продолжает: «Коляска, выехавшая вслед за нами, ещё не прибыла. Мы устроили нечто вроде совещания, чтобы решить, не следует ли послать несколько пехотных отрядов на разведку дороги па тот случай, если русские её заняли, но эта предосторожность всё равно была бы уже запоздалой н могла бы лишь дать знать неприятелю об отъезде императора… Мы решили поэтому выслать на дорогу небольшой авангард из числа неаполитанцев: они сели на коней, а вслед за ними мы отправили отдельно друг от друга два других авангардных отряда. Остальные неаполитанцы были разделены на две группы: одна должна была ехать впереди нас, а другая — следовать за нами»: около 800 неаполитанских кавалеристов возглавлял генерал Флорестано Пене. По словам Шаурота, «император был окружён взводом конных офицеров, как священным караулом. После остановки всего на несколько минут он немедленно продолжил свою поездку в Вильно, сопровождаемый почётной неаполитанской гвардией. Один пехотный полк должен был следовать за ним: эта почётная задача выпала полку Примаса»; мемуарист имеет в виду полк великого герцогства Франкфуртского21.
В 2 часа ночи кортеж покинул Ошмяны и двинулся «на максимальной скорости». По словам Рустама, русские находились в нескольких сотнях метров от дороги, и «там, где туман был менее густым, их огни были видны на горизонте как раз за Ошмянами, особенно слева от дороги. Молчаливая процессия могла далее слышать голоса неприятельских часовых». Но казаки не заметили конвоя. Мороз был настолько жестоким, что через несколько миль в эскорте осталось всего 50 человек; «лошади продолжали падать и в результате всадники, не имея более запасных лошадей», отставали от экипажей. Спустя несколько часов (расстояние составляло 24 версты) кортеж благополучно добрался до Медников, где его встретил герцог Бассано, приехавший из Вильно. От Медников конвой состоял то ли из сотни (как требовал приказ императора), то ли из 50 (как пишет Шамбрэ) неаполитанских кавалеристов под командою герцога Рокка-Романа. Судьба этих людей была ещё более трагична, чем участь польских улан. Термометр, по словам Фэна, опустился до минус 28 градусов по Реомюру (минус 35 градусов по Цельсию). «Мороз крепчал. — вспоминал Коленкур, — и лошади нашего эскорта не в состоянии были передвигаться. Когда мы прибыли па почтовую станцию, от всех наших отрядов оставалось не больше 15 человек, а когда мы приближались к Вильно, их было только восемь, считая в том числе генерала и нескольких офицеров». Через три дня по дороге от Рукони в Вильно Ц. де Ложье видел «трупы неаполитанских велитов, которых всегда можно было распознать по богатым, совершенно новым одеждам, они показывали нам, что здесь проходил император». «Эти неаполитанские кавалеристы, — писал Ложье, — в лёгких парадных мундирах не могли вынести переездов, многие из них замёрзли — и весь путь был усеян их трупами». В 10:15 утра 6 декабря экипаж Наполеона остановился «у деревянного дома, полуразрушенного огнём», в Ковенском, предместье Вильно, а Коленкур отправился в город. Губернатор города генерал Рош Годар вспоминал: «В семь часов утра император прибыл под именем обершталмейстра Коленкура. У меня потребовали 27 почтовых лошадей, которых я, к счастью, нашёл. Но лишь с большим трудом мне удалось из всех кавалеристов, находившихся здесь, набрать десятков шесть верховых для сопровождения экипажей» (именно столько людей для эскорта требовал приказ императора).
Пока Наполеон беседовал с Маре, неаполитанские офицеры, как рассказывал Ложье, вошли в кухню какого-то дома, и «имели неосторожность слишком близко стоять у огня, а на другой день были не в состоянии продолжить свой путь. Герцог Романа лишился нескольких пальцев на руках и ногах». А Коленкур вспоминал, что, вернувшись из Вильно, увидел командира неаполитанцев, прижимавшего обе руки к печке: «…он думал таким путём смягчишь острую боль, и мне стоило большого труда разъяснить ему, что так он рискует погубить свои руки, и заставить его выйти наружу, чтобы растереть руки снегом».
В 11:30 экипаж императора отправился уже дальше — «так он спешил», как резюмировал Хогендорп: после полудня подъехал экипаж с Дюроком и Мутоном. В деревне Рикоити Наполеон повстречал ещё одну часть из «княжеской» дивизии — 6-й полк Рейнской конфедерации, а на следующий день в Румжишках — маршевый полк. В Ковно Наполеон с Колен куром приехали в 5 часов утра 7 декабря, здесь их нагнали Дюрок и граф Лобо. На заре 8 декабря Наполеон, проведя в России 5 месяцев и 14 дней, выехал за её пределы22. На следующий день, 8 декабря (26 ноября ст. стиля) в России отмечался праздник Св. Георгия Победоносца.
Что касается степени вероятности пленения Наполеона в Ошмянах, то мы полагаем, она вовсе не была столь большой, как показалось современникам и каковой вслед за ними считали историки. Между налётом отряда Сеславина и приездом Наполеона прошло на самом деле 5-6 часов; поэтому трудно согласиться с Давыдовым, писавшим, что «будь атака сия часом позлее, то Наполеон не избежал бы плена»; как раз напротив, в этом случае возрастала вероятность подхода дивизии Грасьена, если бы она вдруг задержалась в пути. Помимо того, в городе находились небольшие неприятельские отряды и сам генерал Хогендорп, озабоченный обеспечением беспрепятственного проезда императора, так что в случае нападения он сумел бы предупредить приближающийся кортеж об опасности. Отъезд Наполеона был быстро, но довольно тщательно подготовлен: на всём пути следования расставлены небольшие, но свежие и боеспособные отряды, а Хогендорп заблаговременно выдвинул в Ошмяны и Сморгонь целую дивизию. «Если бы, — полагал Данилевский, — разъезды Сеславина стояли тогда на большой дороге, чему, впрочем, препятствовал трескучий мороз, плен Наполеона был бы неизбежен». После нападения на Ошмяны это было маловероятно, так как император, извещённый о близости партизан, предпринял соответствующие меры предосторожности. Партия Копылкова вряд ли представляла серьёзную опасность для эскорта императора. Так что остаётся только вслед за Денисом Давыдовым признать, что «подобная развязка была бы против правил драматического искусства».
В отношении судьбы «княжеской дивизии» можно сказать следующее. Вскоре после отъезда императора солдаты её окончательно удостоверились в полнейшем развале Великой армии. «За императором, — вспоминал Шayрот, — последовали король Неаполитанский, многие герцоги, маршалы и высшие офицеры всех рангов в самом плачевном состоянии. Мы ничего не могли ожидать хорошего от этого, отступление с каждой минутой приобретало всё больше характер бегства, а не марша. Главная дорога всё более заполнялась возвращавшимися солдатами всех родов войск, в величайшем беспорядке и самом жалком состоянии. Кавалеристы без лошадей, в основном без оружия, на ногах вместо сапог разноцветные лохмотья. Пехотинцы, наоборот, частично ехали на лошадях, а на головах вместо военных головных уборов шапки, старые дамские соломенные шляпки, платки и чулки, чтобы хоть как-то защититься от мороза. 6-го, около полудня, наплыв этих несчастных стал уже настолько велик, что не только все дома, но даже улицы были переполнены. Хотя и прилагались все силы, однако эта неорганизованная масса двигалась вперёд или, скорее, в сторону, всё же очень медленно, напор и толкотня увеличивались, и наше печальное положение усугублялось на глазах». Мороз всё усиливался, во многих частях городка вспыхнули пожары, послужившие сигналом для всеобщего грабежа.
Насколько солдаты «княжеской дивизии» были поражены обликом представителей некогда Великой армии, настолько же последние были изумлены видом первых. «Они были ещё в хорошем состоянии, — вспоминал вюртембержец X. В. Иелин, — и для нас, пропитанных грязью и дымом людей, было неземным зрелищем снова видеть опрятно одетых солдат и слышать звуки их барабанов». Но, как заметил бергский лейтенант П. Циммерман, эти свежие войска «прибыли только для того, чтобы разделить нашу участь». М. Дюма встретил в Ошмянах своего «бывшего адъютанта, храброго полковника Лярока, который командовал полком вольтижёров неаполитанской гвардии, за два дня марша потерявшего почти половину своих войск». Хогендорп сетовал на то, что прибывший в Ошмяны Мюрат приказал 34-й дивизии освободить места для главной квартиры и гвардии, и это при морозе 24-25 градусов по Реомюру привело к полнейшей дезорганизации войска. «Я прибыл вечером в Ошмяны, — вспоминал Белло де Кергор, — где была ужасная давка, остатки дивизии Луазона занимали город полностью. Эти войска, которые должны были образовать арьергард и служить нам важной поддержкой, оказались для нас совершенно бесполезными и даже вредными, поскольку увеличивали число изголодавшихся беглецов. Солдаты не могли больше держать ружья, не обморозив рук, хотя и сберегли бы их, обмотав тряпками». Подобные обвинения, конечно же, совершенно безосновательны.
6 декабря Бертье отдал приказ Грасьену отходить к Вильно. Дивизия составляла арьергард армии, причём, полк саксонских герцогств и артиллерийская батарея замыкали дивизионную колонну. По свидетельству Ж. Д. — Ларрея, термометр ночью показывал минус 26 градусов, а на рассвете 7-го -27 градусов мороза (минус 33-34 градуса по Цельсию). «По дороге, — пишет он, — нам попадалось много трупов, все принадлежали 12-й дивизии, пришедшей нам навстречу в Ошмяны». 7 декабря Бертье сообщал, что у Грасьена под ружьём осталось 3000 человек. Когда поздно ночью остатки дивизии добрались до Вильно, в её рядах насчитывалось всего 500 человек. Правда, позднее подтянулись те, кто отстал, и вместе с оставленными в городе частями набралось 3000 солдат, командование которыми принял, наконец-то, генерал Луазон. Большая часть этих солдат погибла затем на пути в Ковно, куда остатки дивизии прибыли 12 декабря, и Такова была трагическая судьба последнего подкрепления Великой армии, вошедшего в пределы России. Спасти остатки этой армии «княжеская дивизия» никак не могла, но ценою нескольких тысяч жизней помогла ускользнуть главному виновнику этой гигантской катастрофы.
________
1 Коленкур А. Мемуары. Смоленск. 1991; Васютинский А. М, и др. Французы в России. Т. 3. М., 1912; Военский К. А. Войска великого герцогства Франкфуртского… // ОР РНБ. Ф. 152. Оп. I. Д. 34. Л. 3-45; Askenazy S. Powrot Napoleona ft Szkice i portrety. Warszawa. 1937. S. 113-120; Bernays G. Schicksale des Grossnerzogthums Frankfurt und seiner Tmppen. Berlin. 18S2; Bourgoing P. Souvenirs militaires. Paris. 1897. P. 184-185; Emouf A. Maret, due de Bassano. Paris. 1878. P. 467-469; Geissler C. Geschiechte des Regiments Herzoge zu Sachsen. Eisenach. 1840; Zaiuski J. Wspomnienia о pulku lekkokonnym. Krakyw. 1865; Brandt H. Aus dem Leben… Th. I. Berlin. 1868; Schauroth W. Im Reinbund-Regiment… Berlin. 1905; Chuquel A. Ordres et apostilles de Napoleon. T. 2. Paris. 1911. P. 449-500. Roustam R. Souvenirs. Paris. 1911; Dumonceau P. Memoires. Vol, II. Bruxelles. I960. Iwaszkiewicz J. Litwa w roku 1812. Warszawa. 1912. S. 302. Даже такой скрупулёзный издатель, как А. Шюке, доверился не во всём точному рассказу Дуннна-Вонсовича (Chuquel А. 1812. La Guerre de Russie. Ser. 3. Paris. 1912. P. 149-152). Этой же версии придерживается П. Остин: Austin P. В. 1812. The Great Retreat. London. 1996.
2 Коленкур. 265-269; Васютинский. III. 253-264; Corr. 19371, 19373; Chambray G. Histoire de expedition de Russie. T. 3. Paris. 1839. P. 106; Soltyk R. Napoleon en 1812. Paris. 1836. P. 456; Chuquet. La Guerre. III. 103-104, 141; Kuk'iel M. Woina 1812 roku. T. 2. Krakow. 1937. S. 456.
3 Васютинский. III. 263: Chuquet. Lettres. I. 234.
4 «Курьер литовский» опубликовал известие из Познани о том, что в конце августа через «город прошло два неаполитанских полка, флотский экипаж Короля Неаполитанского и отряд саксонских войск. Флотский экипаж чрезвычайно понравился всем, как ростом, статностью и красотой людей, так и изысканностью их формы» (Сб. РИО. Т. 128. С. 330).
5 Schauroth. 185; Chuquet. Ordres. И. 472; La Guerre. I. 170, 175-178; Cappello C. Gli Itafiani in Russia nel 1812. Cittadi Castello. 1912. P. 322; Kukiel. II. 455; Geissler. 132,231; Bernays. 375, Anm. Генерал Г.Р. А. Вивье, барон де Ла Прад (Vivies baron de La Prade), в начале кампании командовал 1-й бригадой 8-й дивизии, с 20 июля стал комендантом г. Глубокое; после эвакуации из этого города оказался в Вильно и был назначен бригадным командиром в дивизию Луазона.
6 Geisslcr. 132; Schauroth. 192: Bernays. 376: Chuquel. La Guerre. 1. 206: Journal de marche du grenadier Pi Is. Paris. 1895. P. 157; Ложье Ц. Дневник офицера Великой армии в 1812 г. М. 1912. С. 345: Военский. Л. 22; Ваеютинский. Ш. 259-260: Hogendorp D. Memoires. Paris. 1887. P. 329-332; Fabry G. Campagnc de 1812. Documents relaiils a Fade droile. Paris. 1912. P. 248; Kukiel. II. 459.
7 Коленкур. 271: Васютинский. 265; Chuquel. La Guerre. I. 206, 111. 103-104; Rembowski A. Sources documentaires concernanl FHistoire de regiment des ehevau-legers de la Garde. Varsovie. 1899. P. 212. 214-215; Kukiel, 11. 457. Austin. 347. Пильс упоминает об офицере 7-го польского уланского полка в Сморгони (Pils. 156).
8 П. Остин вполне убедительно объясняет, почему большинство очевидцев упоминают в Эскорте только польских улан, но не упоминают голландских. Видимо к тому времени — морозному декабрю — они уже не различали чётко эти два полка Бригады П. Кольбера, так как солдаты, несомненно, были туго завёрнуты в свои плащи. На Дюмонсо же можно положиться В ТОМ, что касается мелких деталей (Austin. 443, п. 18).
9 Васютинский. 111. 252, 262, 264, 269: Колепкур. 273: Fain A. Manuscrit de Г an 1813. Т. 1. Р. 2; Denniee P. Itineraire… Paris. 1842. P. 167; Bourgoing. 176; Bcllot de Kergorre A. Un commissaires des guerres… Paris. 1899. P. 98: Austin. 345-347. Ещё Ж. Тири заметил, что современники по-разному называли время отъезда императора: 7 часов вечера (К'уаиье. Рёдер), 8 часов (Вонсович), между 8 и 9 часами (Рустам). 9 часов (Фэн), 11 часов (Денье); Сегюр и Кастеллан подтверждают время, названное Колепкуром (Thiry J. La campagne de Russie. Paris. 1969. P. 318. N. I: Austin. 443. n. 14). Думается, что последняя версия является наиболее точной, поскольку это время указано в приказе императора.
10 Кудринский Ф. А. Вильна в 1812 г. Вильно. 1912. С. 116; Ваеютинский. 263; Bellot de Kergorre. 98-99. Генерал Ван-Дедем также считал, что, хотя все и ругали Наполеона за отъезд, «но надо быть справедливым; присутствие императора к армии тогда не могло принести никакой пользы, а напротив, его приезд в Париж — был в интересах его самого, империи» (Исторический вестник. 1900. Т. 81. С. 238).
11 Васютинский. 260-261: Коленкур. 274; Chuquet. La Guerre. 1. 206; Geissler. 134-135; Schauroih. 194.
12 Ермолов А.П. Записки, M.. 1991. С. 256. Эта версия имеет хождение до сих пор. «Зная о пребывании в городе французского императора. Сеславин напал на дом, отличавшийся пышностью и множеством солдат, офицеров, различных чиновников, толпившихся здесь…, но Наполеона в доме не оказалось. Весьма опытный в подобных делах(?), французский император ночевал в неприметном домике на окраине Ошмян» и «при общем смятении поспешно уехал в сторону Вильно» (Астапенко М., Левченко В. Атаман Платов. М., 1988. С. 180). «Если бы не тьма. — пишет артист Пушкин, — Сеславин мог бы увидеть Наполеона, в разгар боя въехавшего в Ошмяны» (Пушкин В.. Костин Б. Из единой любви к Отечеству. М., 1988. С. 27). Видимо, законы жанра «культурно-исторических очерков» позволяют подобным авторам выбирать неправдоподобные версии и перевирать даже их. Ещё один «историк» писал, будто «у г. Ошмяны отряд Л. Сеславина обратил в бегство несравненно более крупный неприятельский отряд, при котором находился сам Наполеон» (Ильин М. А. Память истории. Тверской край в Отечественной войне 1812 г. Калинин. 1962. С. 19).
13 Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. XX. С. 134, 178, 180; Т. XV. С. 82; XV11. 97, 98. Запасной продовольственный магазин в Ошмянах образован по приказу от 29 октября; там были собраны рожь, овёс, сено и солома (Сб. РИО. Т. 128. СПб., 1909. С. 160, 201). Михайловский-Данилевский А.И. Описание Отечественной войны 1812 г. Ч. 4. СПб., 1840. С. 225; Богданович М. И. История Отечественной войны 1812 г. Т. 3. СПб., 1860. С. 310, 315. Ошибку писаря ничтоже сумняшеся повторила
Хатаевич (С. 74).
14 Записки маркиза Пасторе // Русский архив. 1900. № 12. С. 541; Bellot de Kergorre. 99; Casiellane. Journal. Т. I. Paris. 1895. P. 202; Васютинский. 111. 261.
15 Коленкур. 274; Военский. 23-24; Schauroth. 195-196; Geissler. 135-136;
Bernays. 377.
16 Ю. Залуского также подвела память, когда он писал, что именно в Ошмянах «голландские гвардейские уланы сменили пас» (Austin. 443, п. 18).
17 Васютннский. 264 265: Мемуары князя Сангушки / Исторический вес шик. 1898. № 9, С. 1070: Rembowski. 216: Kukiel. II. 461.
18 Geissler. 136-137, 138: Schauroih. 195-196: Коленкур. 274; Давыдов Д. В, Стихотворения. Проча. М.. 1987. С. 194-195: Austin. 347.
19 Богданович. III. 310-311: Bemhardi Th. Denkwurdigkeiteii des Grafen von Toll. Bd. 2 Leipzig. 1856. S. 343-344. Переложение Богдановичем этого отрывка сделало популярным данный сюжет в отечественной литературе. См.: Военный сборник. 1870. № 6. С. 162: РА. 1895. № 10. С. 157. Прим.; Ильинский В. К. Отечественная война н партизан Сеславин. Тверь. 1912. С. 35. Ныне на версия, давно и справедливо забытая, может получить широкую известность среди отечественных читателей, благодаря переизданию книги Э. Людвига, «мастера психологического анализа на основе тщательного изучения документальных источников», как представляют его издатели. Воз что он писал ещё в 1925 г.: «При нападении казаков над Наполеоном вновь нависает опасность, но тут же и сами французы пытаются убить императора. Пятого декабря майор Лапи перед палаткой императора призывает офицеров прусской почётной гвардии: «Пора, господа! Момент настал!». Пожилой капитан должен был сперва прикончить мамелюка, потом его господина… Но пруссак перекладывает эту задачу на француза, а тот возражает, что не уверен в своих подчинённых. Тут из палатки выходит Коленкур, выражение лиц и жесты стоящих у входа кажутся ему подозрительными, он хлопает в ладоши и кричит: «Итак, господа, в путь!». Вечером император, так ничего и не узнавший об утреннем происшествии, собирает своих маршалов… хвалит и подбадривает, улыбается и очаровывает: очевидно, хочет таким путём предотвратить мятеж», после чего покидает армию (Эмиль Людвиг. Наполеон. М.. 1998. С. 362-363). Автор перепутал последовательность событий, а весьма вольно пересказанный «источник», помноженный на журналистскую фантазию литератора, дают в итоге несусветное искажение исторической действительности, каковым потчуют читателя!
20 В доказательство наличия такого майора в этом полку Богданович сослался на работу А. Паскаля (Pascal A. Histoirc de Гагтпее et de lous les regiments… T. 3. Paris. 1850), но подобных сведений в лом издании мы не обнаружили. Зато по другим источникам выясняется, что в этом полку был капитан Паоло Лапи (Austin. 393.457).
21 Bernays. 379; Военский, переведя это опровержение версии Ьерихардн, почему-то перечеркнул его (Л. 26): Васютинский. III. 265; Коленкур. 274-275; Geissler. 137-I38; Schauroth. 196.
22 Коленкур. 275-276; Васютинский. III. 291; Ложье. 345, 349; Castellane. I. 203; Chambray. 111. 108; Bernays. 378. Буткевич вспоминал, будто 8 декабря в С'ейнах видел с Наполеоном не только Колеикура, Вонсовича, но также Раппа и Сокольницкого (PC. 1875. № 12. С. 612).
23 Schauroth. 196-202; Geissler. 221-228; Bemays. 380-383; Chuquet. La Guerre. II. 250, III. 166; Yelin Ch. In Russland 1812. Munchen. 1911. S. 33; Иелин X. Записки офицера армии Наполеона. М., 1912. С. 30: Zimmermann P. Erinncrungcn… Dusseldorf. 1840. 75; Dumas M. Souvenirs. Paris. 1893. T. 3. P. 478-479; Bellot de Kergorre. 100; Steinmuller J. Tagebuch. Heidelberg. 1904. S. 47-48: WeyssenholTJ. Pamietnik. Warszawa. 1904. S. 156; Военский. 27-42; Васютинский. HI. 240-241, 246, 269, 272. 281, 285-286. 320. Трагическая судьба этих войск стала настолько широко известна, что её не преминула обыграть русская пропаганда: в одной из листовок говорилось: «В четыре дни дивизия сип, не бывшая в сражении, маршами и бивуаками уменьшена была до 3 тыс. человек, и сии в Вильне отчасти были изрублены, и отчасти взяты я плен» (Листовки Отечественной войны 1812 г. М., 1962. С. 108). Наполеон же, поражённый огромными потерями дивизии, приказал провести расследование и даже арестовать Луазона (Подробнее об этом см.: Chuquet. La Guerre. 1. 218-231).