Багира

Суббота, 08 19th

Последнее обновлениеСб, 19 Авг 2017 11pm

— Посмотри. Катрин, какие яблоки растут у нас в России! — Эмма достала из чемодана мешочек и высыпала на стол крупные желтоватые плоды. В комнате крепко запахло антоновкой.

Там, за Эльбой

Журнал: Наука и религия №3, 1976 год
Рубрика: Страничка юных
Автор: Леонид Степанов

Новые подружки уселись на кровать и стали грызть яблоки. Они чувствовали друг к другу большую симпатию, хотя были совсем разные — живая, энергичная Эмма и тихая, застенчивая Катрин.
Отвечая на вопросы Эммы. Катрин постепенно осмелела и стала рассказывать про Кальтенбург, где она жила со дня рождения.
Кальтенбург, по мнению Катрин, был ничем не хуже других немецких городов. После войны он подлечил свои раны, подремонтнровался, на месте разрушенных и сгоревших домов построили новые, хотя, конечно, там и тут ещё видны руины. Вместо взорванных химических заводов, которые прежде отравляли весь воздух в окрестности Кальтенбурга, построены другие заводы, связанные с реактивной авиацией. Они под землёй. Дыма и копоти от них почти нет, но ночами, когда испытывают реактивные моторы, слышен приглушённый подземный грохот и соседние дома трясутся как в лихорадке.
В Кальтенбурге есть два театра, несколько кино, интересный исторический музей и знаменитая старинная ратуша, с которой, по преданию, полтысячи лет назад спрыгнул какой-то изобретатель с самодельными крыльями. Он упал на базарной площади, покалечился, но остался жив. Попы-инквизиторы подлечили его, потом устроили суд и сожгли «летуна» на костре. А теперь вот в Кальтенбурге — реактивные самолёты.
Беседу девочек прервал приход Хуго. Увидев Катрин на кровати хозяйки, он сделал строгое лицо и сказал, что её срочно зовёт господин Кальм.
— О! Это и есть знаменитые антоновские яблоки? Можно одно? Давно хотел попробовать.
Хуго достал из кармана перочинный ножичек, извлёк его из футлярчика и стал аккуратно срезать кожуру.
— У нас едят не так, — критически заметила Эмма, которой не понравилось, как Хуго обошёлся с Катрин.
— А как?
— Вот так!
Эмма с хрустом отхватила зубами большой кусок.
— Я так не сумею, — сказал Хуго. — А сколько стоит в России одно такое яблоко?
— Не знаю. Я не покупала, мне подарили.
— Кто подарил?
— Шефы нашего интерната.
Хуго ничего не понял, но переспрашивать не стал, чтобы не показаться глупым.
— Это вкусно, — сказал он, разжёвывая маленький кусочек яблока, — но немного… как это по-русски? Кисло.
— Кисло? Нисколько. Самые полезные яблоки на свете. В них железа много.
Продолжение. Начало в №1.
— Железо? — Хуго подозрительно поглядел на огрызок. — Это есть очень примечательно.
Он положил початое яблоко на стол, тщательно вытер ножичек специальным замшевым лоскутком и потянулся к стопке фотоснимков, лежащих на ночном столике.
— Можно посмотреть эти фото?
— Пожалуйста, — ответила Эмма. — Это наш дом на берегу Невы. А это наш дворец в Крыму. Мы там живём летом в лагере. Около Севастополя.
— Около… Севастополь? — Хуго изумлённо поглядел на Эмму. — Унмёглихь! Там есть убит мой отец. Как это… Сапун-гора.
— Ну-у?! Вот совпадение! А мы там недавно раскопки делали. На Сапун-горе было большое сражение. Там теперь есть диорама — такой музей. Огромная картина по кругу — видно, как шёл бой в разных местах. Оттуда, с Сапун-горы, как раз и началось освобождение Севастополя.
— Вы говорите «освобождение»… — Хуго удивлённо пожал плечами. — Странно.
— А как же говорить? — в свою очередь удивилась Эмма. — Освобождение от немецких оккупантов.
— Я понимаю: вы, фрейлейн Эмма, так привыкли говорить. Вас так учили в России. Но вы должны понять…
Лицо Хуго стало печальным и строгим.
— Мне тогда был всего одна год. Я никогда не видел мой отец.
— Я понимаю, почему же… Виноваты не все немцы, а Гитлер и его главные фашисты.
— Да, Хитлер есть проклятый идиот. Из-за него Германия потерпела поражение и получила позор. Мой отец был храбрый офицер и очень большой патриот. Он хотел Великую Германию. Потому я имею мечту посетить Россию, найти могилу отца на Сапун-горе и преклонить голову.
— Там нет никаких могил. Только виноградники.
— Как? Там нет никакого памятника?
— Памятник есть. Героям-черноморцам. Они погибли, но не пустили врага на свою Родину.
Хуго заговорил голосом, дрожащим от сдержанного возмущения:
— Как вы можете так говорить, Эмма? Ваш отец тоже был немецкий солдат и он тоже убит на русском фронте…
— Да?… — Эмма недоверчиво взглянула на собеседника. — Я ничего не знаю про него.
— Да, да — горячо заговорил Хуго. — Он был фронтовой солдат и отдал свою жизнь за нашу Германию. Как мой отец и тысячи других патриотов. Мой отец, конечно, был настоящий герой. Он имел железный крест с дубовыми листьями.
— А мой? — хрипло от волнения спросила Эмма.
— Я не знаю. Мне известно только, что фрау Марта получила извещение о его гибели в самом конце войны.
— Кто он был? — ещё настойчивее спросила Эмма.
— Немецкий солдат, — торжественным тоном ответил Хуго. — Это есть очень почётно. И он отдал жизнь за немецкое отечество. В этом есть всё сказано.
Эмма была подавлена новостью. А Хуго продолжал:
— У нас в Кальтенбурге имеется свой «Фербанд зольдатенкиндер» — такое объединение солдатских детей. В наш Фербанд вступают молодые немцы, у которых отцы упали на фронте. Вы тоже можете вступить в наш Фербанд. У вас есть право на эту высокую честь.
— Н-нет… растерянно возразила Эмма. — Я про него ничего не знаю. И вообще мой настоящий отец совсем другой человек… Он живёт далеко отсюда… Он русский — Пётр Нефёдович… У него очень много детей… Только вы этого всё равно не поймёте…

Прогулка

В воскресенье Кальм решил прогуляться вместе с Мартой и Эммой по городу. Попросился и Хуго пойти вместе с ними. Старик Кальм охотно разрешил: племянник, кажется, помогает Эмме освоиться с новой жизнью. Весьма благородно!
Старик не знал, что Хуго получил от своего Фербанда задание перевоспитывать Эмму «в немецком духе» и постепенно вовлечь её в «Объединение солдатских детей». Задание дал ему не кто-нибудь, а сам шеф Фербанда от «Союза бывших фронтовиков», кавалер трёх боевых орденов Петер Шварц!
Спускаясь по лестнице в вестибюль. Эмма увидела Катрин, которая никак не могла справиться с испорченным пылесосом.
— Доброе утро, Катрин! — приветливо сказала она.
— Доброе утро, фрейлейн, — ответила Катрин.
Эмма решила, что сейчас самый удобный случай задать вопрос, который она твёрдо решила сегодня же выяснить у Катрин.
— Послушай, Катрин, — у вас в Кальтенбурге пионеры есть?
— Есть. Только они…
— Понимаю. Запрещены, да? А ты сама — пионерка?
— Нет.
— Почему?
— Потому, что я трусиха. А вот мой брат Курт — он был пионером.
— Был? Что значит был? А теперь?
— Теперь он уже подрос и стал «юнгкоммунист» — то, что у вас называют — комзомоль. Только, пожалуйста, никому не говори.
— Что ты! Да пусть меня даже пытают, ни слова не скажу!
Помолчав, Эмма сказала деловым тоном:
— Ты меня обязательно познакомь со своим братом.
— Хорошо. Потом.
— Сегодня же!
— Нет, сегодня не могу.
— Ну, хорошо, завтра.
— Ой!… — Катрин вдруг засуетилась, подхватила пылесос и засеменила в другую комнату.
Повернувшись, Эмма увидела сквозь стеклянные двери Хуго, поднимающегося по лестнице из сада.
— Доброе утро, кузина. Как спали? — Хуго широко улыбнулся.
Крышка пылесоса с грохотом упала на паркет. Поднимая её дрожащими руками. Катрин выронила гофрированную трубку, потом блестящий наконечник…
— Что ты там возишься со своим пылесосом? — раздражённо обернулся Хуго к Катрин. — Выметайся отсюда, быстро!
Путаясь в проводах, Катрин торопливо выскочила в соседнюю комнату.
— А почему вы молчите? — спросил Хуго Эмму. — Это есть невежливо.
— А так разговаривать с Катрин вежливо?
— Как разговаривать?
— Как с крепостной, вот как. Думаете, если вы быстро проговорили по-немецки грубые слова, то я ничего не поняла? Поняла.
— С крепостной? Что такое — с крепостной? — Хуго наморщил лоб. — Это, вероятно. «ляйбайгене»? Совсем нет. Я с Катрин разговариваю так, как полагается говорить, сообразуясь с нашим положением. Я добропорядочный немец. Добропорядочный немец всегда справедлив. И любит во всём порядок. Каждый человек имеет своё место и свою работу. Катрин всего лишь штубенмедхен — служанка.
— Она человек.
— Да, она человек, но при этом служанка. Господин Кальм тоже человек, но при этом хозяин фабрики. Он управляет фабрикой, делает большое дело. Она убирает комнаты, делает маленькое дело. Каждый делает своё дело. Каждый имеет свой положение и свой уважейш. По-немецки — решнект. У Катрин решпект маленький, у господина Кальма решпект большой. У вас. Эмма, тоже есть своё место и свой решпект. Вы дочь фабриканта, его законная наследница. Когда-нибудь вы сами станете хозяйкой фабрики. Вы богаты, свободны, тысячи девушек очень завидуют вам.
— Мне? Завидуют? Теперь??
— Да, теперь. Вы имеете счастье.
— Чушь! Какое счастье? Вот раньше я действительно была счастлива. Но я, глупая, даже не знала об этом. Теперь только поняла.
— А что есть по-вашему счастье?
— Счастье? — Эмма на секунду задумалась. — Быть хорошим, полезным человеком! И чтобы вокруг тебя были такие же хорошие, свободные и добрые люди. И чтобы они тебя любили. И ты их.
— И всё?
— Всё!
— Вы забыли главное — деньги. Без денег человек не может быть счастлив.
— Чепуха! Деньги счастье дать не могут.
Хуго снисходительно усмехнулся:
— У вас неправильное представление о счастье. Но постепенно вы всё поймёте правильно. Полюбите этот красивый уютный дом, который станет вашей собственностью. Привыкнете повелевать прислугой. Это приятно — чувствовать себя господином. Даже будете давать свою ручку для поцелуя. Это тоже очень приятно. И все это дадут вам деньги. Деньги! Благодаря деньгам вы будете иметь у нас в Кальтенбурге большое уважение — большой решпект! Если ещё больше разбогатеете, поставите фабрику на высокие ноги, вас узнают в Гамбурге или даже во всей Германии. Между прочим, известность уже слегка коснулась вас. Да, да — не удивляйтесь. Вы уже становитесь… как это по-русски? Знаменит!
Хуго развернул гамбургскую газету, которую он принёс с собой. На второй полосе Эмма увидела себя — с испуганным глупым лицом, со скошенными к носу мутными глазами.
— Это я?! Такая уродина?!
— Снимок сделан на аэродроме. В спешке.
— Обезьяна какая-то. А что здесь написано? Какая чушь! Моя родина — Советский Союз. Дайте-ка сюда газету.
Эмма присела в кресло и прочитала несколько строчек.
— Что такое «штахельдрат»? — спросила она, наткнувшись на незнакомое слово.
— Колючая проволока.
— Что ж тогда получается? Получается, что я всё время жила за колючей проволокой?
— Это написано… как это? Ино-сказатель-но… В переносном смысле.
— И в переносном — гадость. И снимок… Я же идиотка здесь. Настоящая идиотка. Кто же позволил?
— Никто не позволил. У нас свобода печати.
— Значит, каждый может писать любую гадость и ложь? Изобразить человека уродом, идиотом? Это свобода? Вот у меня фотографии… Наш крымский дворец. Кипарисы, цветы, море. Куда этому кальмовскому домишке. Сарай он по сравнению с нашим дворцом — обыкновенный сарай. А здесь что написано? «Двенадцать лет в советской неволе». «Она сидела за колючей проволокой». Что ж это такое, а?
— Разумеется, это не есть совсем так. Это всего лишь символически. У нас на Западе есть традиции — как изображать тоталитарный режим.
— Что это значит — «тоталитарный режим»? Говорите яснее.
— Это значит, что режим не есть демократический.
— У нас? В Советском Союзе? — девочка рассмеялась.
— Почему опять «у нас»? — возмутился Хуго. — Ваша родина есть Германия — Федеративная Республика Германия.
Эмма не успела ответить, потому что на верхней ступеньке лестницы появился Кальм под руку с Мартой. Увидев племянника, оживлённо беседующего с Эммой, он засиял от удовольствия:
— Гутен морген, голубки! Я вижу, что вы уже подружились. Это хорошо, мне это нравится. Если ты, Хуго, поможешь Эмме освоиться с новой обстановкой, то я подарю тебе роллер последней марки. Ты ведь хочешь роллер, да?
Хуго промолчал.
Кальм благодушно пошутил:
— Смотрите, какая сегодня Эмма импозантная. Она у нас без женихов не засидится. Ты, Хуго, стереги нашу дочь. А то её украдёт у нас какой-нибудь Ротбарт. Хе-хе!
Хуго улыбнулся, сделал успокоительный жест и хотел взять Эмму за локоть. Но она увернулась и пошла одна.
Кальм довольно засмеялся. У него было приятное настроение, какого он уже давно не испытывал:
— Она у нас ещё и кокетка! Теперь я нисколько не сомневаюсь, что Эмма сделает себе отличную женскую карьеру!

Воскресная прогулка

Дом Кальма стоял на тихой зелёной улице, на которой расположились особняки богатых семей Кальтенбурга. От неё начинался переулок, где разместились дома мелких лавочников, кондитеров, служащих городского магистрата. А тот переулок примыкал к самой оживлённой магистральной улице Бисмаркштрассе — с магазинами, ресторанами, кафе и ночным кабаре «Сильвия».
Едва чета Кальм и Хуго с Эммой появились на Бисмаркштрассе, как из-за круглой тумбы для афиш вывернулся репортёр с портативным звуко-зашгсьшающим аппаратом на боку и с микрофоном в правой руке. Он подскочил к Кальму, наскоро представился н сразу же — словно его самого включили кнопкой — забормотал в микрофон свой заготовленный радиорепортаж,
— Итак, мои дамы и господа, маленькая гражданка Кальтенбурга, увезённая с берегов Эльбы двенадцать лет назад, снова дышит воздухом свободы! Сегодня она впервые вышла на прогулку на улицы родного города. Справа от неё шествует глубокоуважаемый господин Кальм, хозяин фабрики нитролаков, удочеривший Эмму после того, как было установлено, что девочка действительно дочь его законной супруги Марты Кальм. Марта Кальм, идущая слева, естественно, утопает в лучах материнского счастья. Четвёртый в этой почтенной компании — Хуго Шрамм, племянник господина Кальма и сын офицера-героя, погибшего за наше отечество. На маленькую Эмму невозможно смотреть без смешанного чувства сострадания и умиления. Она ещё никогда в жизни не видела таких сверкающих витрин и красочных реклам, таких чудесных…
— Что он говорит? — спросила Эмма, подойдя поближе к Хуго. — Я почти ничего не понимаю.
— Ничего важного, — успокоил её Хуго. — Он просто рассказывает, как мы делаем прогулку по городу и что мы при этом видим.
Между тем Марта, отлично слышавшая, что именно наговаривает репортёр на плёнку, недовольно заметила Кальму:
— Что за развязная болтовня?
— Так нужно, моя дорогая, — не слишком уверенно ответил старик. — Нами интересуются люди.
— Обычно ты так дорожишь своей репутацией…
— Что ж делать, дорогая? Не могу же я его прогнать. Это было бы неприлично.
— А это прилично? Ты послушай, что он говорит. «Эмма никогда в жизни не видела колбасы». Это же возмутительная ложь.
— Разумеется, ложь. Но ведь ты знаешь, наше радио вообще редко говорит чистую правду. Всегда что-нибудь… м-м… добавляет. Очевидно, так нужно для политики.
Слово «политика» Кальм произнёс очень многозначительно. Вообще-то он в политике не очень разбирался, но догадывался, что радиопередача, которую подготавливал христианско-демократический союз, имела прямое отношение к выдвижению в бургомистры Кальтенбурга кандидата ХДС генерала Штендебаха. А подслужнвать такому влиятельному человеку всегда хорошо. Уж это он, Кальм, понимает, на это хватает его политического кругозора.
— Я слышал, — сказал Кальм, — что господину Штендебаху скоро дадут орден?
— Орден? — удивилась Марта. — За какие же заслуги?
— Он один из немногих наших генералов, кто сражался до последнего патрона.
— Господи! И за это теперь награждают?
— Почему же нет? Он хороший военный специалист. Нам нужны для армии хорошие специалисты… Однако куда же девалась наша парочка? — старик, чтобы прервать неприятный для него разговор, озабоченно завертел головой во все стороны. — Присядь-ка ты за столик и закажи кофе. А я их разыщу и приведу сюда.
Они зашли в небольшое, но приличное кафе, расположенное за кустиками декоративной зелени прямо на широком тротуаре. Старик пододвинул Марте стул, заботливо усадил её и подозвал официанта.
В это время у тумбы для афиш произошло неожиданное знакомство.
Эмма увидела подростка в синем комбинезоне, испачканном краской, с ведёрком клея и кистью в руках. Парнишка внимательно оглядел её, а потом подмигнул:
— Зовиетунион?
— Да — зовиетуннон! — обрадованно ответила Эмма. — А ты — кто?
— Их бин арбайтер.
— Дас ист гут, — одобрительно кивнула головой Эмма. — Клеешь?
— Ихь клебе, — усмехнулся парнишка. — Расклейщик колоссального ти-ппа!
Эмма засмеялась: так странно он выговорил это «колоссального ти-ппа!»
— Я — Курт. Катринс брудер, — тихо продолжал мальчик.
— Ты брат Катрин?! — Эмма чуть не подпрыгнула от радости.
Курт предостерегающе поднёс палец к губам. Мимо тумбы прошли Кальм и Хуго:
— Она просто убежала от меня куда-то, — оправдывался племянник. — Я помогал репортёру организовывать мнение прохожих, а она воспользовалась этим и убежала.
Курт держал палец на губах. Когда дядя и племянник прошли вперёд, он опустил палец и сказал:
— Пойди покажись им, чтобы не было лишнего шума. Нам это сейчас ни к чему. А вообще с этим тонконогим Хуго будь осторожна. Поняла?
— Поняла, — сказала Эмма.
— Мы увидимся скоро. Катрин тебе скажет… Она вышла из-за тумбы и чуть не наскочила на Кальма.
— Эмми! — возмутился старик. — Куда ты запропастилась?
Схватив Эмму за рукав пальто, Кальм повёл её в сторону кафе. Хуго чуть задержался, подозрительно поглядывая на расклейщика. Но тот сделал вид, что ничего не замечает и усердно занимается своим делом.
Курту было не до него: человек, которого он ждал, из-за которого пришёл на эту улицу, появился, наконец, в толпе зевак, собравшихся около репортёра.
Стоя на перекрёстке, радиорепортёр продолжал быстро наговаривать в микрофон:
— После того, как мы спросили мнение жителей Кальтенбурга относительно благородного поступка господина Штендебаха, благодаря усилиям которого Эмма Кальм возвратилась на родину, вернёмся вновь к нашей юной героине. Теперь она направляется в кафе «Аида», где Марта Кальм уже заказала четыре чашечки «мокко». Почётный гражданин Кальтенбурга Иозеф Кальм препровождает счастливую дочурку к столику. Широко раскрыв глаза, словно перед сказкой, она смотрит на витрину, где выставлены кремовые торты, бисквиты и всевозможные сладости. Вот она села за столик рядом с матерью, бедный ребёнок. Она никогда не видела такого обилия вкусных вещей. У неё разбегаются глаза. Она даже не знает, как это едят, и растерянно смотрит на дессертную вилочку для торта, которую протягивает ей мать. Извините: госпожа Кальм делает мне какие-то знаки. Очевидно, она хочет сказать несколько слов нашим радиослушателям. Это естественно в такой знаменательный для неё день… Пожалуйста, прошу вас, госпожа Кальм.
Репортёр галантно протянул микрофон. Сильно побледнев. Марта спросила:
— Как вы смеете так карикатурно изображать мою дочь?
— Простите, госпожа Кальм, — ответил репортёр, поспешно выключая аппарат, — но я действую по утверждённому плану. Разумеется, во время импровизации я могу допустить мелкие неточности, но заверяю вас: в студни всё будет потом тщательно отредактировано.
— Ложь, как ни редактируй, правдой не станет! — Эти слова произнёс высокий седой человек.
Услышав его голос. Марта Кальм вздрогнула и ещё больше побледнела.
— Ложь и правда понятия относительные, — буркнул репортёр, копаясь с магнитофоном.
— Ложь, пожалуй, действительно, понятие относительное, — спокойно парировал высокий. — Можно наврать поменьше, а можно побольше. Смотря по оплате. А вот правда понятие абсолютное: или она есть или её нет. Что касается вашего, с позволения сказать, репортажа…
— Не лезьте не в своё дело! — всерьёз начал раздражаться репортёр, — в конце концов у нас свобода слова.
— Ах, свобода слова! — насмешливо пропел высокий. — Как хорошо, что вы нам об этом напомнили. А то мы, западные немцы, как-то совсем об этом забыли. Ну-ка дайте-ка мне на минутку ваш микрофон: я тоже хочу кое-что сказать для наших радиослушателей. А что ж вы не даёте?
— Это провокация! — взорвался репортёр. — Я ведь могу и полицию позвать!
Высокий развёл руками:
— Ну вот вам и вся свобода слова! Сейчас явятся хранители нашей «демократии» с железными наручниками. Боюсь, мне не удастся объяснить им, что я всего лишь воспользовался своими гражданскими правами.
Улыбнувшись, он помахал рукой репортёру и спокойно пошёл прочь
— Не ставьте нас, пожалуйста, в глупое положение, — строго сказала Марта Кальм репортёру. — Дайте нам спокойно выпить кофе. И вообще уйдите. Вы записали достаточно.
— Хорошо, хорошо, — поднял руки репортёр. — Осталось только записать два слова от вас, господин Кальм. Вы обещали.
Последнюю фразу он произнёс потише, чтобы не услышал никто из ротозеев на тротуаре, но Кальм всё равно нахмурился.
— Кому это ты обещал? — строго спросила Марта. — Что за новости? Ты никогда раньше не лез в политику.
— Я был вынужден, дорогая. Мы же с тобой очень обязаны…
— Так это для него ты стараешься? Для Штендебаха?
Марта решительно поднялась, взяла Эмму за руку и пошла к выходу.
Кальм с растерянным видом посмотрел ей вслед:
— Я вас тотчас догоню. Идите потихоньку к парку. Я только расплачусь.
— Постойте, господин! Одну минутку. Не нужно ли вам оклеить комнату?
Высокий остановился и внимательно поглядел на парня с ведёрком.
— Пока не нужно. Но возможно, понадобится к рождеству.
— Товарищ Грюнвальд! — Курт опустил ведёрко с клеем и стремительно протянул свою руку. — Вот удача! Колоссального ти-ппа! Я Курт — Курт Грубер.
— Да?… Сын Карла?… Да, ты похож на него. Где собираемся?
— У Франца Кюна. Он недавно устроился шофёром на складе. Получил хибару на краю города.. Франц ждёт нас со своим грузовиком у гаст-хауза «Липа».
— Знаю «Липу». Ну, пошли, старина.
И они пошли по боковым улицам и переулкам, стараясь не попадаться на глаза случайным прохожим.

В харчевне «Чёрный лебедь»

Увидев Бруно на улице, Марта была очень взволнована. Нахлынули воспоминания. Как живой, перед глазами встал Антон…
Два дня мучили Марту воспоминания и догадки. Потом она не выдержала и пошла к своей старой подруге Луизе Грубер, попросила помочь ей встретиться с Грюнвальдом.
Встреча состоялась днём на окраине города в старой харчевне «Чёрный лебедь». Марта приет хала на такси, вышла из мапыны на параллельной улице и прошла к харчевне переулком.
Завидев Марту в дверях, Бруно вышел ей навстречу. Он уже был одет получше, мог сойти за благополучного чиновника. На верхней губе появились усики. «Слишком быстро отросли, — подумала Марта, — наверное, наклеенные».
На виду у посетителей Бруно поцеловал Марте руку, галантно проводил её до столика в углу, пододвинул стул.
Минуту они молчали, разглядывая друг друга.
— Где ты пропадал столько лет? — тихо спросила Марта.
— Там, где пропадают теперь многие порядочные люди.
— В тюрьме? Когда ты вышел?
— Неделю назад.
— И сразу сюда?
— Почти. Побывал только у товарищей в Гамбурге. Нашлось, понимаешь ли, для меня срочное дело. И представь себе, оно связано с тобой, вернее с твоей дочерью Эммой.
— С Эммой? Что такое? — в голосе Марты прозвучала тревога.
Подошёл официант с подносом. Поставил перед гостями по маленькому кофейничку, по чашечке, по крохотному молочнику со сливками. Ушёл.
— Ты меня прости. Марта, — начал Бруно, наливая ей кофе. — Я могу говорить только коротко и потому тебе будет ещё больнее. Но суть останется всё та же. Во-первых, об Антоне…
— Об Антоне?! — почти простонала она.
— Да. Не удивляйся. Тогда в горок пятом, когда ты лежала в больнице, я и другие товарищи ещё не знали подробностей его гибели. Теперь знаем точно. Антон не был убит на фронте.
— Нет?! — Запавшие глаза Марты вспыхнули — Он… он жив?!
— Нет — с горечью, но твёрдо ответил Бруно. — Антон был расстрелян военно-полевым судом. За месяц до конца войны.
— За что? — беззвучно прошептала Марта.
— За то, что он агитировал солдат прекратить бессмысленное сопротивление и сложить оружие.
— Антон… Бедный мой Антон…
— А знаешь, кто отдал приказ о расстреле? Генерал Штендебах. Да, да, этот самый ваш «благодетель». Его молодчики пытали Антона, хотели, чтобы он выдал своих сообщников. Они жгли его паяльной лампой…
— Молчи!… Не надо…
— Прости, Марта, прости, родная. Но ты должна знать всё. Ты посмотри, что получается теперь? Возвращение твоей дочери Штендебах использует в своих политических интересах. Конечно, это не самое главное в предвыборной борьбе, но такая эмоциональная пропагандистская интермедия может иметь немалое политическое значение.
— Подожди. Я что-то плохо понимаю тебя? Она в самом деле никак не могла ухватить связь между своей дочерью и политикой правящей партии ХДС-ХСС.
— Что же тут не понять? — продолжал Бруно. — Неужели ты думаешь, что они по доброте сердечной помогли тебе найти девочку? Палач Штендебах рассчитывает стать бургомистром. Ему нужно изобразить себя в глазах избирателей добрым, гуманным человеком. Пользуясь маленьким эпизодом с девочкой Эммой, он выставляет себя благодетелем, доброхотом, настоящим немцем. А ваш обыватель сентиментален, он прольёт слезы над историей твоей, как ему расскажут, замученной и с трудом возвращенной дочери. Он преисполнится уважения и благодарности к Штендебаху и заодно недоверия к Стране Советов. А любая антисоветская пропаганда всегда направлена и против нас, коммунистов.
— Но ты ведь опять рискуешь, Бруно? Тебя опять бросят в тюрьму. Так нельзя!
Бруно пожал плечами.
— А разве можно, чтобы бургомистром нашего Кальтенбурга стал Штендебах? Я приехал по заданию партии, чтобы разоблачить его. Потому что я здешний и лучше меня никто это не сделает.
— Да, наверное… — грустно согласилась Марта.

Продолжение следует

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Эпоха СССР Там, за Эльбой