Багира

Вторник, 09 26th

Последнее обновлениеВт, 26 Сен 2017 5am

Уважаемые читатели! Ваши письма помогут редакции сделать журнал разнообразнее по темам и адресам. Наш адрес: 125865, ГСП, Москва, ул. «Правды», 24.

Свободная трибуна

Журнал: Журнал Родина №7, июль 1998 года

Уже более сорока лет в Казахстане бок о бок с коренным казахским и русским населением проживают ссыльные народы — немцы, корейцы, азербайджанцы, курды, турки, чечены. Долгие годы вопрос о национальном самосознании и самоуважении даже не возникал — очень уж страшны были в памяти народной все ужасы изгнания, притеснений властей. Два поколения выросли вдали от земли предков, забывая родной язык, обычаи, культуру. Но вот долго сдерживаемая пружина начала неукротимо раскручиваться: одна за другой стали заявлять о себе накопившиеся национальные проблемы. Положение турок, оказавшихся в изгнании, на мой взгляд, наиболее типично.
Многие недоумевают: откуда вообще они появились в нашей стране? Дело в том, что со времён Османской империи часть турок жила на территории современных закавказских республик. И, опираясь на исторические факты, можно с уверенностью сказать, что турки являются таким же исконным населением Закавказья, как армяне, курды, грузины, месхи и азербайджанцы. Оказавшиеся на территории Советского Закавказья турки не успели принять новую письменность и новотурецкий литературный язык, поэтому он сохранился в их среде лишь как бесписьменный, диалектный. До ссылки в Казахстан турки владели помимо этого языка грузинским или армянским, в зависимости от места проживания. Русским почти не владели. В Казахстане благодаря родственности турецкого и казахского все турецкое население освоило казахский язык. Старики и сейчас с трудом объясняются по-русски, зато свободно — по-казахски. Турецкий же сохранился лишь как семейно-бытовой. Но, по-видимому, скоро этому языку грозит полное забвение. А оно чревато потерей национальной культуры и обычаев, полным «растворением» турок среди других народов. Новая политика нашего правительства открыла путь к сохранению национальных культур, поэтому сейчас нужно создавать и восстанавливать учебники, обучать детей в школах и вузах, дабы турецкая молодёжь могла приобщиться к древнейшему культурному наследию своего народа.
Решить эту проблему не так уж сложно, если учесть, что современный турецкий язык составлен на основе латинизированного алфавита. В нашей стране учебников для обучения турецкого населения практически нет. Но создать их можно. Во-первых, надо составить учебники для начальных классов, затем — педучилищ и вузов, в школах необходимо открыть специальные турецкие классы (по количеству проживающих), а в педучилищах и пединститутах — отделения турецкого языка. Уже года через два турецкие ребятишки смогут изучать родной язык. Конечно, в первое время будет сильно ощущаться нехватка кадров и литературы. Но браться за дело нужно без проволочек.
В настоящее время проблемами турецкого языка никто не занимается. Даже во вновь созданном Центре межнациональных отношений не нашлось места для турецких проблем. А проблемы-то существуют, и отмахнуться от них уже нельзя.

Т. Линко, лингвист-тюрколог
Алма-Ата

Мне бы хотелось коснуться понятия «социалистическая собственность», и в частности возможности и допустимости частной собственности при социализме.
Кто-то из мыслителей однажды заметил, что тот, кто чётко определит значение понятий, осчастливит человечество. Что же такое частная собственность в отличие от дозволенной личной собственности, и так ли страшен черт, как его малюют?
В чисто экономическом плане признаком частной собственности является возможность частного предпринимательства, то есть присвоения посредством инвестиций прибавочного продукта, произведённого наёмным трудом. По существу, основой и государственной, и частной собственности всех видов — и коллективно-кооперативной, и акционерной, и индивидуальной является наёмный труд. Возможность же его присвоения посредством государственных институтов является экономическим фундаментом существования любого государства. Поэтому в корне неверно, на мой взгляд, делить государства на капиталистические и социалистические. По характеру господствующих классов и их идеологии, по возможности присвоения и распоряжения собственностью их следует относить к капиталистическим и социал-бюрократическим, хотя и то, и другое деление достаточно условно.
Курс на всемерное расширение государственной (читай — номенклатурно-бюрократической) собственности, естественно, выгоден только бюрократии, ибо обеспечивает все условия для её воспроизводства. Расширение же рамок частной собственности всех видов и даже сама возможность её равноправного функционирования несёт в себе смертельную угрозу бюрократии.
Монополия государственной, номенклатурно-бюрократической собственности, как и любая монополия, неминуемо ведёт к застою, ибо она не позволяет развиваться нормальным товарно-денежным отношениям и препятствует эффективному разделению труда производителей. Номенклатурная бюрократия в отличие от частных предпринимателей не заинтересована в качественном усовершенствовании производства, в повышении производительности труда и его эффективности, а гораздо более заинтересована в количественном росте объёмов и максимальном вовлечении в производство ресурсов (и природных, и живого труда), т.е. в затратной экономике. Отсюда гигантизм, невосприимчивость государственных предприятий к новым технологиями и т.п.
Только равноправное развитие и государственного, и частного предпринимательства всех видов, их свободная конкуренция могут вывести нашу страну из тупика.
Это ныне отчётливо осознают в Китае и странах Восточной Европы. В КНР принята поправка к конституции, легализующая частную собственность. Сеймом Польши принят закон о равноправии хозяйственных субъектов, согласно которому любой гражданин страны может открывать собственное дело, нанимать любое количество рабочих.
Как видим, мы тут плетемся в хвосте событий. Все признают, что необходимо преодолеть чувство отчужденности от собственности и в городе, и на селе, привить крестьянину и рабочему чувство хозяина. Однако мартовский Пленум ЦК показал, что основная ставка взята на внутрихозяйственную аренду в рамках колхозно-совхозной системы. А ведь ещё в начале века Столыпин писал: «Нельзя любить чужое наравне со своим, и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землею. Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянства, уничтожение в нём врождённого чувства собственности ведёт ко многому дурному и, главное, к бедности. А бедность, по мне, худшее из рабств».
Разве история не подтвердила правоту этих слов?
Наша пресса и даже серьёзные печатные исследования ныне пестрят никому не понятными словосочетаниями, построенными по немудрящему шаблону: к тем экономическим и политическим терминам, которые мы привыкли считать неотъемлемыми атрибутами «отмирающего строя», ничтоже сумняшеся добавляют эпитет «социалистический», и кочуют по страницам неологизмы типа «социалистический рынок», «социалистическая конкуренция». Перед каждым, кто пытается разобраться во всех этих заклинаниях, кто хочет постигнуть суть лозунга «больше социализма!», во весь рост встают гамлетовские вопросы: а что такое подлинный социализм, которого должно быть больше? И сколько социализма у нас теперь? Какой мерой это «больше» следует измерять?
Во всех этих терминах смысла не больше, чем, скажем, в словосочетаниях «социалистическая инфляция» или «социалистические деньги». Попытки идеологизировать нормальные экономические отношения привели, в частности, к тому, что ныне за «социалистическими деньгами» не гоняются нигде в мире. Более того, они оказались неконвертируемыми даже в собственной стране…

Я. Брискин, инженер
Рига

Среди множества новых черт перестройки нашего общества резко обострившийся интерес к истории — одна из наиболее ярких и очевидных. Меня, как профессионального историка, не может не интересовать вопрос о причинах этого явления. В самом деле: что произошло? Как и всякое крупное явление общественной жизни, этот сдвиг в общественном сознании определяется многими сложными факторами. Не претендуя на анализ всех, назову те, которые представляются мне наиболее важными.
Первый можно, на мой взгляд, назвать общечеловеческим или планетарным. Он касается того уровня развития цивилизации, который был достигнут к середине XX столетия. Крупные научно-технические достижения, прежде всего в области освоения космоса, энергии атомного ядра, в кибернетике и электронно-вычислительной технике, создали на сравнительно короткое время иллюзию скорого решения всех главных проблем человеческого общества. Возникло предчувствие (в который раз!) реального приближения к вожделенному «золотому веку». В нашей стране оно трансформировалось в массовом сознании в ожидании близкого наступления эры коммунизма.

«Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперёд
от звезды до звезды…»


вдохновенно распевали в юности люди моего поколения. И в припеве:

«У нас ещё в запасе четырнадцать минут…»

И пусть это не облекалось в слова, но грезилось, что вот пролетят эти краткие четырнадцать минут, и мы все стартуем куда-то туда, в счастливое туманное завтра.
В таком контексте казалось ненужным чудачеством оглядываться на прошлое. «Какая от вас, историков, польза?» Людям понадобилось время, чтобы убедиться, что сами по себе научно-технические достижения не решают наболевших вопросов. Скорее, ставят новые, подчас очень мучительные. И когда стало по-новому трудно, когда появилось ощущение разверзнувшейся бездны, за край которой человечество с ужасом заглянуло, люди с внезапно проснувшейся жадностью бросились пересматривать своё прошлое. Ведь им негде больше почерпнуть опыт совершенных ошибок и преодоленных иллюзий. Не станешь же, в самом деле, искать его «на пыльных тропинках далёких планет»?!
Обострённое обращение к прошлому, конечно, мы переживаем не впервые. Трудные моменты часто вынуждают люде «остановиться, оглянуться». Мне, например, запомнился рассказ пожилого человека о том, с какой жадностью перечитывали в Москве «Войну и мир» Толстого, когда фашисты подступили к самому порогу города.
Второй фактор, определивший сегодняшний всплеск интереса к истории, связан, на мой взгляд, с положением самой исторической науки в нашем обществе. Уже немало сказано о том, что в 30-50-х годах история была практически низведена до положения «служанки пропаганды». Да и немало других утрат она понесла: утверждение жёсткой схемы в понимании исторического процесса, запретные темы, конъюнктурные переписывания целых страниц в сравнительно недалёком прошлом. И в результате ещё одна утрата, о которой пока мало сказано, — утрата доверия читателя, того самого народа, о котором так много говорилось, чтобы скрыть полное к нему равнодушие. Широко (и не без основания) утвердилось мнение, что историки пишут не то, что было на самом деле, а то, «что надо».
Практически не было в определённые годы научной монографии по любому историческому сюжету, где не фигурировали бы цитаты из Сталина, который «указывает» и «учит». И никак иначе! А чего стоили многолетние энергичные поиски «революции рабов» в Древнем Риме. Ведь на съезде колхозников Сталин упомянул её. Значит, она была!
Одной из причин сегодняшнего «исторического» бума мне представляется возрождение веры в то, что историки начнут в новой духовной атмосфере современного советского общества говорить и писать правду. Не хорошую и не плохую, просто правду, основанную на свидетельствах документов. Как хочется, как надо эту веру оправдать!

Н. Басовская, доктор исторических наук
Москва

Нижний Новгород — в прошлом Великий — теперь глубокая провинция.
Решающую роль в этом сыграла его «закрытость». «Закрытый город» — понятие удручающее. Может, это и нужно в оборонных целях, но город с 1,5-миллионным населением, с богатым историческим прошлым «закрывать» нельзя. Нижний превращён в огромный завод, где важнее всего — любой ценой — выдать продукцию. Запущенность, захламленность города уже не шокирует, люди с этим давно смирились. Человек ощущает себя машиной с мускулами, от него требуется только одно — работа.
В «закрытом городе» власти могут не «выбрасывать деньги» на благоустройство, на реставрацию исторических и архитектурных памятников. Смотреть ведь некому: иностранцев нет, а сами и так проживём. Не одно десятилетие город неуклонно рриходил в упадок, и только теперь стали это замечать. Реставрируют три храма, два из которых отводятся под концертные залы. Но что можно будет в них услышать или посмотреть? Сюда, за 400 км от Москвы, именитые исполнители приезжают крайне редко. Почему? Думаю, из-за нашей неустроенности и серости. Вот так и живём: в центре России — на периферии.
А чем мы хуже москвичей? Только тем, что нижегородцы? Да, Москва — столица, «лицо» страны, но ведь и мы тоже часть одного «тела». И у нас есть что посмотреть. Нижегородский кремль по исторической и художественной ценности — второй после Московского. Исток революционного движения России из Сормова пошёл — с Сормовской демонстрации 1902 года.
Назывались мы когда-то уважительно — «карман России», а что теперь? Провинция. Вот вам продукт порочной практики «закрытых городов».

И. Кузьменко,
коренной сормович, 24 лет
Горький

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Эпоха СССР Свободная трибуна