Багира

Пятница, 12 15th

Последнее обновлениеСр, 08 Нояб 2017 2pm

Тайны истории на Дзене — Дзен-канал «Тайны истории»
Тайны истории в Telegam — Телеграмм-канал «Тайны истории»

Молчаливость, сдержанность всегда царили в горах. Здесь человек, сказавший лишнее слово, неумеренно проявивший свои чувства, вызывал осуждение, а порой и, презрение.

Разговор о сокровенном

Журнал: Наука и религия №3, 1976 год
Рубрика: Духовный мир человека
Автор: О. Брушлинская

Суровая жизнь горца требовала и точных действий, и точных слов, и строгой экономии эмоций. Не потому ли у горских народов нашей страны есть много поэтов, умеющих выразить глубокие мысли и сильные чувства немногословно, точно и ярко. Среди них сегодня немало и женщин. Казалось бы, что удивительного? Ничего, если не знать, что значит для горянки слово, сказанное свободно, услышанное всеми. Ибо если законы гор требовали молчания от горца, горянка тем более должна была молчать. Ибо тут действовал ещё закон — адат, освящённый религией. Следуя ему, женщина жила существом бессловесным, бесправным, как вещь, как деталь быта. Считалось, что если сноха уважает родных мужа, то никто из них не должен слышать звука её голоса. Бывало, что всю её жизнь так и не знал никто, да и не хотел знать, о чём она думает, что чувствует.

Сноха входила молча в горский дом.
Спины не разгибала и молчала,
Всегда тиха, в безмолвии своём
Она безмолвно сыновей рожала,
Немее становилась с каждым днём.
Тебя похвалят — промолчи, сноха,
Молчи, когда бранят тебя сурово,
Молчи, не плачь, нет большего греха.
Чем в мужнем доме сказанное слово.
Так в нашем крае было издавна…*


Да, так было. И сегодня горские поэтессы, лучшие из них, такие, как балкарка Танзиля Зумакулова, чьи строки привела я здесь, напряжённо ищут заветное слово, чтобы высказать всё, о чём веками молчали их давние сестры. Эта ответственность перед прошлым особым светом освещает их поэзию. Что бы ни создала ещё Танзиля Зумакулова (а зрелый её талант набирает новую силу), мне кажется, среди самых прекрасных её стихов останутся «Горские поэтессы» — плач по тем, которые «рождались, чтобы по адату покорно жить и молча умирать».
________
* Стихи Т. Зумакуловой приводятся в переводах H. Гребнёва и Ю. Ноймаи

Я вижу их, сестёр моих далёких,
Чей крик безмолвный рвётся до небес.
Я вижу — слезы прожигают строки
На лицах бессловесных поэтесс.
Праматери мои, мне хвастать нечем.
Из сердца слово я могу извлечь
Не потому ль, что вас лишали речи,
А мне сегодня подарили речь.
И оттого так строго и сурово
Сужу я каждый мной рождённый стих.
И думаю: смогла ль вместить я в слово
Молчание предшественниц моих?


Танзиля Зумакулова — первая в краю балкарцев женщина, чей поэтический голос прозвучал и был услышан. Она нарушила молчание не ради плетения словесных кружев, лёгких и по-женски обворожительных. Это голос сильного человека, ясно смотрящего на мир, определившего свои жизненные позиции, крепко связанного с народом, не боящегося ни трудных дорог, ни ответственных решений. Недавно она подарила мне свою новую книгу — «Сокровенность», вышедшую в издательстве «Современник». Книжка небольшая — Танзиля не произнесёт слова, «не влились в него покуда мудрость, доброта и боль». Здесь действительно все сокровенное, заветное, дорогое её сердцу. Радость обретённой речи. Любовь к родной земле. Вера в человека, в добро и справедливость. Боль за других, как за себя, а может быть, сильнее. Раздумья о месте человека на земле, о праве на счастье, любовь и ненависть. Здесь виден напряжённый, постоянный труд её души — богатой и неутомимой. А источник её вдохновения — родная земля и народ. И все, казалось бы, глубоко личное приобретает общечеловеческий смысл. Высокие чувства и мысли, пройдя через её сердце, находят простое выражение, близкое и понятное каждому.
Она не уходит от сложных вопросов — тех, что называют вечными. Размышляя над ними, не отделывается красивыми словесами Что делает нас людьми, что даёт нам право на званье человека? Ответ даётся нелегко, её мучат сомнения и неуверенность, но она находит его. И рождаются строки высокой поэзии, в которых сразу ощущаешь силу таланта, зрелость ума и сердца поэтессы.

Мы временем умеем дорожить,
Часы бывают лишними едва ли,
И всадник друга ждёт на перевале
Не потому, что некуда спешить.
Иной из нас не потому, что сыт,
Свой скудный хлеб голодным предлагает,
И мать не п бессонницы не спит
И люльку полуночную качает.
В морских волнах, в пороховом дыму
Безвестный мальчик за святое дело
Жизнь отдаёт совсем не потому.
Что жить ему на свете надоело.
Нам, людям, каждый час необходим,
Ни лишних сил, ни хлеба не бывает.
И отдающий отдаёт другим
Лишь то, что от себя он отрывает.
Ни у кого нет жизни запасной.
Как век ни длинен, не хватает века,
И все же люди жертвуют собой.
Оправдывая званье человека.


Мы давно с нею знакомы, много говорено, и каждая встреча с Танзилей приносит радость взаимопонимания, духовной близости. Всякий раз ещё и ещё удивляюсь, что все её поступки, чувства и суждения ни в чем, даже в самой малости, не грешат против её поэзии. Часто на мои вопросы, на просьбу высказать мнение о чем-то она отвечает, улыбаясь: «Все в моих стихах». Это так и есть. Но в последний её приезд в Москву у нас получился хороший долгий разговор, которого я давно хотела. Кое-что из него, думаю, будет интересно читателям журнала — беседа наша касалась и тех вопросов, которых не минуют пропагандисты атеизма, если они понимают своё дело и как нравственное воспитание человека, как путь к решению многих моральных и социальных проблем.
Я припомнила такой случай. После лекции «Есть ли бог?» какая-то женщина с сердцем сказала лектору: «С тех пор как вы отняли у нас бога, наши дети нас не слушаются, а бывает, что и бандитами становятся!». Так уверенно она сформулировала зависимость нравственности от религии.
Прежде чем ответить мне, Танзиля спросила:
— А разве можно верующим читать лекцию с таким названием? Ведь для них этого вопроса не существует. Но это на совести вашего лектора. А вот женщину жаль, и детей жаль. Здесь можно предположить, что религия совершила зло, пусть косвенно. Видно, мать хотела воспитать своих детей религиозными, наверное, надеялась, что, поверив в бога, они станут хорошими сыновьями. Кто знает, может, лишала их радостей жизни, может, не так любила их, к настоящей жизни не подготовила. И когда они столкнулись с реальным миром, порвалась эта ненадежная духовная связь с матерью, она стала им чужой, дети отделились от неё. Бог исчез из их сознания, а взамен ничего не осталось, не было заложено с детства, не внушено, что делает человека человеком.
— Но ведь те, кто верит в бога, и те, кто отстаивает его в своих проповедях и сочинениях, твердят, что путь к добру и красоте проходит только через постижение религиозных истин. Мне, например, встречались и образованные люди, которые склонны, правда не так однозначно, как та верующая женщина, связывать любое «падение нравов» с тем, что нет веры, нет морального критерия (имеется в виду бог) — нет стержня, и так далее в том же духе. Разве вы не сталкивались с этим?
— Сталкивалась, конечно. Говорят такое иногда полушутя-полусерьёзно. Но я даже малейшего оправдания не нахожу таким взглядам. Разве эти образованные люди не знают, что, следуя заповедям религии, люди покорялись злу и, боясь совершить зло, служили ему? Где ж здесь гарантия нравственной чистоты? И как может быть религия критерием добра, если она не раз бывала причиной непоправимых бел и страданий? Мне не нужны никакие научные теории и доказательства, чтобы решить для себя этот вопрос. Истину вывожу я из истории моего народа, нахожу её во многих трагических судьбах, в собственном опыте, наконец. Где, в чём искать мне добро, принесённое религией, например той, что исповедовали мои земляки, — исламом? В том времени, когда тысячи балкарцев, кабардинцев и людей других народностей Северного Кавказа покинули родину, переселились в Турцию, Сирию и другие мусульманские страны, обманутые религиозной проповедью объединения с единоверцами всего света? Это чёрные страницы в истории моего народа, вписанные в неё с помощью религии. Все это я будто сама пережила, когда писала поэму «Чужбина» — о тех несчастных, что потеряли родину. Нет счастья вне родного дома, даже если ты верующий, а вокруг тебя сплошные мечети и святые места. Аллах с ними! Нет ничего дороже сакли, где родился, камня, на котором сиживал твой дед, нет дороже родной земли, и трудиться на ней — вот счастье и добро. А может, мне искать доказательства нравственной силы религии в прошлых судьбах моих сестёр-горянок? Это было бы злой насмешкой над ними. Нет, жестоко ошибаются те, кто ищет в религии истоки высокой нравственности и чистоты. Вот моя бабушка…
Танзиля улыбается и замолкает. Я знаю, что её «ыниа» — так называют бабушку балкарцы — была для неё самым дорогим человеком. Она посвятила ей стихи, на мой взгляд, одни из лучших в горской поэзии. Эта простая мудрая женщина провела всю жизнь в труде, помогала всем, кому могла, никогда о себе не думала, просто жила, «как по её понятьям было надо, не ожидая за свои дела ни речи благодарной, ни награды». О боге ничего нет в этих стихах. Но вот Танзиля почему-то вспоминает об ын-ие, как раз когда у нас зашла речь о религии.
— Военные годы, известно, нелёгкие, родителям чаще всего было не до нас, меня и моих совсем ещё маленьких тогда семерых братьев воспитывала бабушка. Она свято верила в Аллаха. Молитвы, пост, жертвы богу в праздники — без этого она, наверное, не представляла своей жизни. Не знаю, глубока ли была её вера, или она по традиции следовала всем обрядам, но хорошо теперь понимаю, как мудро, как тактично тут вела она себя с нами, с детьми. Она ни одним словом не навязывала нам своей веры, а могла бы — мы ведь очень любили её, и ей легко было бы сделать так, чтобы мы поверили в её бога, хоть на какое-то время. Но она, видно, решила или поняла сердцем, что жизнь её должна стать для нас примером лишь в том, что примет наш ум, наше сердце. Она любила нас не только беззаветно, но и умно. Что же вышло? Внуки получили от неё в наследство доброту, честность, привычку к труду, внимание к людям, уважение к чужому слову… Нужна ли была религия, чтобы научиться у неё этим прекрасным моральным качествам?
Бабушка радовалась, что мы можем учиться, что получаем от жизни то, что не досталось ей, что узнаем тот мир, который от неё всегда скрывали горы. Она радовалась нашим успехам и, конечно, молилась за нас Аллаху. Я жалела её, потому что ей остались неизвестными все богатства мировой культуры. Часто я думаю, кем бы она могла стать, если бы ей открылась дорога к знанию…
Танзиля молчит какое-то время, потом, без видимой связи с предыдущим, говорит:
— Много я видела и верующих, и безбожников, для которых из всех законов только один и был главным — «живём единожды». Единожды живём — и надо устроиться удобно, побольше урвать всяких благ, не только материальных, но и удовольствий много получить. Какой ценой? Да о цене ли речь? И если у человека нет внутри нравственного барометра, никакая религия ему не помешает, напротив, он и её с лёгкостью приспособит к своим потребностям.
Я вспоминаю: об этом у неё есть стихи. Издеваясь в них над теми, кто, вооружившись этим законом, «прется напролом, хватает все, что подвернётся», Танзиля вдруг резко поворачивает это «единожды живём» другой стороной, превращает его в требование моральной чистоты:

Тебя я, жизнь, прошу лишь об одном:
Ты не лишай меня стыда и чести,
Не обучай ни хитрости, ни лести,
Поскольку мы единожды живём.


Она убеждена, что это «единожды живём» ко многому обязывает человека. Ко всему, что дано ему в этой короткой жизни, должен он относиться честно, чутко, совестливо, бережно. Это требует от нас и бережного отношения к прошлому, к традициям отцов.
Вот об этом мне особенно важно поговорить с нею.
— Танзиля, есть ли на свете народы, у которых было бы больше обычаев, правил, установлений и требований на каждый случай жизни, чем у горцев? Как в них разобраться, как их оценить. (Я знаю, у неё, конечно, есть свой компас, чтобы найти здесь верное направление.)
— Не знаю, больше ли у нас обычаев, чем у других народов, наверное, нет. У нас, горцев, много правил, нравственных законов, но большинство из них не специфически наши, они общечеловеческие. Они — не чья-то досужая выдумка, их создала наша жизнь, суровая природа, труд на каменистой земле, вечная опасность обвалов, лавин. Мы научились быть готовыми к любой беде, переносить испытания стойко и достойно. Горцы умели всегда ценить то, что им дано, даже самое малое. Есть такая легенда. Когда Аллах делил землю, сидя на вершине Минги-Тау — Эльбруса (этот трон для него построили горцы), у него закружилась голова и разделил он её как попало, а о горцах-то и позабыл. Отдал им то, что осталось, — камни и горы — и сказал: «Что там, внизу, берут с земли, горец да выжмет из голого камня!» Кто бы ни сложил сказку, эти слова в ней — чистая правда.
Из поколения в поколение передавался драгоценный опыт жизни и труда в горах, от мудрости старших зависело существование рода, племени. Так возник у нас культ старших, безграничное уважение и почтение к ним.
У моего народа есть много прекрасных черт, которыми я горжусь, но все они присущи и другим народам, прежде всего тем, которые живут в противоборстве с природой. Очень ясно я увидела это на Сахалине. Люди, с которыми я там встретилась, напомнили мне моих земляков. И когда они продирались сквозь снежные заносы, и когда боролись с тайфунами, и когда оставались долгие месяцы отрезанными от «большого мира». Здесь тоже пустые слова немногого стоят, а ценятся лишь дела и мужество И неважно, кто ты — русский, балкарец, белорус, кабардинец, узбек. Важно другое — надо быть честным, смелым и стойким, верным своему долгу. Надо помнить о своей национальности, но кем бы ты ни был, ты прежде всего — человек.
Разве не везде одинакова печаль человека, оторванного от родной земли? Или радость матерей, склонившихся над новорождённым, — в горах или в степи — разве не одинакова? Так же, как горе матери, потерявшей сына…
А что же обычаи наших отцов и дедов? Какова здесь роль религии? Нет сомнения, многое из них — её порождение, ведь ислам не последнее место занимал в духовной жизни наших предков. Какие-то обычаи он присвоил себе, набросив на них свой покров. Вправе ли мы забывать об этом? Можем ли отбрасывать только потому, что на них налёт ислама? Надо освободиться от него. Ведь путая обычаи с религиозными пережитками, нередко оскорбляем чувства людей. Когда умер мой отец, многие пришли проститься с ним, спустились с гор из самых далёких аулов. Он был участником гражданской войны, всю жизнь отдал людям, и они любили его. Балкарцы хоронят умерших не в гробу, а в саване. Так было издавна, так привыкли. И старики хотели, чтобы отца тоже похоронили в саване, так же как их предков, по старому горскому обычаю. Не было и речи ни о деуре, ни о молитвах, это совсем не вязалось с обликом моего отца. Просто хотели подчеркнуть, что он — балкарец, их сын. Их не послушали тогда, и много обиды вышло. А мне кажется, что этот обычай никому вреда не приносит.
Но вот что мне больно. Сейчас часто ещё так бывает: когда человек теряет близкого, он теряет и ощущение реальности, он все готов отдать, думая искупить этим чувство вины, которое всегда бывает перед умершим. Как нагло этим пользуются муллы, как часто опустошают они дом, и без того понесший утрату. И как возмутительно, что они все это — деур, выкуп за «грехи», пышные поминки, своё стяжательство — выдают за наше, национальное. Балкарцы, как все горцы, скромны и сдержанны, не в их национальном характере эта унизительная возня с барахлом вокруг умершего. И разве покупали они когда-нибудь моральную чистоту? Зачем это тем, кто трудится на земле — разве не чист он от всех «грехов»?
Наш разговор об обычаях приходит к «женскому вопросу» в их горном крае. Знаю, что женские судьбы родили лучшие её поэтические строки. Вот тут Танзиля с полным правом может ответить: «Все в моих стихах». Это верно, заветная мечта её — «вместить в слово молчание предшественниц». В стихах Танзили — биография её души, её чувств, а ведь она — истинная горянка, такая же, как все. Прежде чем прийти в поэзию, она

Была и нянькой, и разнорабочей.
Арыки рыла. Сеяла. Ткала.
Грузила. Молотила. И полола…
И эти все нелёгкие дела,
Мне были среднею и высшей школой, —


так рассказывает о себе поэтесса в стихотворении «Ответ друзьям».
Много горьких строк в её поэзии о том, как тяжело, как беспросветно жила горянка ещё не так давно. «По обычаю не смеет мать над сыном плакать… Будь ты проклят, злой обычай, будь ты проклят!» — есть такие слова в стихах Танзили. Не было в балкарском языке слова «ревность» — не только потому, что «горянка, как нагорный снег, чиста», но и оттого, что бессмысленно ревновать вещь. Им, женщинам, в чьей жизни было столько горя, — любовь и боль поэтессы. Её словами плачут они в её стихах: «Что мы видели в жизни, пролетела, как сон, только гнёт, да запреты, да молитва, как стон». Да, Танзиля Зумакуло-ва нашла заветное слово, её совесть перед сёстрами чиста, она перед ними не в долгу. Почитайте хотя бы её поэму «Вся моя надежда — на тебя!».
Новая жизнь пришла в горы — и вот уже слышны в стихах её радостные, победные ноты:

Я заветами пренебрегла,
Я советами пренебрегла
И, не помня истин, мне внушённых,
Вдруг тебе навстречу я пошла,
Не пугаясь глаз твоих влюблённых.


Здесь речь вроде бы только о любви, но не в ней главный смысл этих слов. Горянка поступила, как велело ей сердце, такого не бывало прежде, это революция в её психологии, — ведь ощущение собственного бесправия, казалось, навсегда вошло в её сознание.
Танзиля хочет в этом сложном и тонком вопросе быть справедливой к своим землякам — мужчинам. Она не обвиняет своих предков в том, что они не уважали женщину. Да нет, и уважали, и любили, по-своему, конечно. Красота горянок, их верность, честь, скромность, покорность воспевались в сказаниях.
— Вот именно, — повторяет она, — покорность. Женщина должна быть нежной, робкой, стыдливой, но главное — покорной. Иного удела, кроме хранительницы очага, для неё не было. А ещё её можно было купить и продать, и в крупной сумме калыма выразить ей свою любовь.
На примере отношения к женщине я яснее всего ощущаю силу и вред пережитков, их упорную, позорную живучесть. Если в сознании женщины засела покорность и робость, то в сознании многих горцев ещё прочно сидит (хотя они и сами себе в этом не сознаются) привычка считать её, как бы это сказать, не совсем равной с ними в правах и возможностях. Ведь спрашивали у меня ещё каких-нибудь пятнадцать лет назад, когда появились мои первые стихи: «Ты что же, сама это написала?» И была в этом не похвала моей удаче, а недоверие к моим способностям. Мне приходилось отстаивать чуть ли не каждое своё слово, преодолевать взгляд на меня только как на женщину. Даже мама говорила мне: «Брось ты эти стихи, пусть их пишут мужчины». Но я думаю, что нет поэзии мужской или женской, она одна или это не поэзия. Она может быть мужественной, но это уж совсем не зависит от того, мужчина поэт или женщина.
Не хочу произносить общих слов о преображенной судьбе горянки. Да, её жизнь сейчас в её руках, но порой и сегодня она должна иметь ещё силы, чтобы удержать её или вырвать из чьих-то злых рук Ещё и сегодня разбиваются женские судьбы не только от несчастной любви, но и оттого, что кое-где в горах ещё живут недобрые обычаи, что питает их религиозная мораль. Этого нельзя терпеть, как нельзя оставлять сорняки на цветущей, прекрасной ниве.
Как хочу я, чтобы все женщины мира были по-настоящему счастливы. Об этой мечте написала я свою первую поэму «Судьба горянки». О девушке, совсем юной, которую отдали замуж за нелюбимого, и она думает, что никогда не узнает счастливых дней.

Виден мне мир
Сквозь завесу слёз.
Мрачен он и поруган.
Дни мои, словно листья с берёз,
Падают друг за другом,
Ветер осенний гонит их прочь…
Близких на помощь клича.
Знаю, никто не придёт помочь,
Жизнь мою смял обычай,
Древний обычай, что крепче гор…


В поэме этой есть и наивные слова, и незрелые ещё мысли. Но она дорога мне, она искренна и доверчива, в ней все из моего сердца — и горе рабства, и радость свободы выбора, права решать свою жизнь — этого чуда, которое открылось горянке только в наше, советское время. Моя героиня узнала вкус свободы и счастья.

Что мне твой гнев, что твоя месть?
Больше не страшен ты!
Кроме ненастья и темноты —
Солнце над миром есть!
Горе, прощай! Ты старо, как века!
Я — молода. Я сильна, крепка!


Всё порукой тому, что счастье найдёт горянку:

Новое наше житьё-бытье.
Вольное, смелое время моё.
Счастью порукой цветущий сад,
Хор многозвучный, птичий…
Нет у горянки пути назад,
Сломлен древний обычай!


Вот так, примерно, проходил наш разговор с Танзилей Зумакуловой. А в заключение приведу несколько строк из её автобиографического стихотворения «Ответ друзьям». Танзиля отвечает на вопрос, есть ли у неё награды:

Да, я награждена.
И даже, может быть, не по заслугам,
Поэзией — чужою и своей,
Дочуркой, сыном и любимым другом.
И добротой читателей-друзей.
Да, Родина за труд военных лет
Теперь даёт мне силу и веселье
И вывела меня на белый свет
Из тесноты Балкарского ущелья.
Меж мной и миром протянула нить
И, приобщив к своей бескрайней шири,
Дала мне право петь и говорить…
Да есть ли высшая награда в мире?!

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Эпоха СССР Разговор о сокровенном