Багира

Суббота, 08 19th

Последнее обновлениеСб, 19 Авг 2017 11pm

Это выражение, пришедшее к нам, кажется, из Англии, мы повторяем как шутку, не вдумываясь в его глубинный, культуросозидающий смысл.

Мой дом — моя крепость

Журнал: Журнал Родина №7, июль 1998 года
Рубрика: Точка зрения
Автор: Владимир Кантор, доктор философских наук

А между тем оно содержит едва ли не основной элемент правового сознания. Что значит, мой дом — моя крепость? Это значит, что общество гарантирует не просто неприкосновенность жилища, но — шире — неприкосновенность человеческой личности, уважение её независимости.
В России такого отношения к личности исторически не сложилось. Как замечает современный историк Ф.Ф. Нестеров, Московская Русь сама была «огромной осаждённой крепостью», равнинной страной, открытой со всех сторон набегам всевозможных врагов. Внутри этой крепости не могло быть и речи о правах отдельного человека. В результате в Московском государстве развился тягловый, неправовой характер внутреннего управления. Сословия различались не правами, а повинностями, меж ними распределенными.
Интересно, что в словаре у В. Даля слово «крепость» в значении укреплённого против врагов места (твердыни) стоит пятым по очереди, на первом же месте — «принадлежность, состояние». Иными словами, как основное значение выступает крепостное право, строившееся на принципе полного бесправия человека. Слово «крепость» в русской культуре получило значение не защиты, а порабощения. Закрепощение происходило стихийно, юридически не оформлялось. Когда в период великих реформ прошлого века стали искать юридический акт, в соответствии с которым значительная часть народа была бесправной, такого акта не нашли. Как, впрочем, не было и писаных законов, позволявших загонять миллионы людей в концлагеря. Сталинская тирания тоже утверждалась постепенно, стихийно, как результат «совместного творчества» масс и власти.
Ключевский как-то заметил, что русская история склонна к повторам. Я бы говорил не о повторах, а о рифмовке через столетия основных понятий, выработанных историей. Нынешние проблемы родились не сегодня, но у сегодняшних и вчерашних проблем один корень. Как известно, Сталин любил Ивана Грозного. Велико и сходство сталинских расправ с расправами Грозного. Напомню хотя бы эпизод новгородского погрома в изображении С.М. Соловьёва. Иоанн велел по всему Новгороду грабить по торговым рядам и улицам товары; потом начал ездить по посадам, велел грабить все дома, всех жителей без исключения, дворы и хоромы ломать, окна и ворота высекать… Разгром продолжался шесть недель.
И ещё удивляемся, почему мы так быстро привыкли к сталинским бессудным расправам, привыкли, что двери наших жилищ открываются вовнутрь, словно для удобства тех, кто ломится к нам снаружи! Причина новгородского погрома тоже многое может напомнить: донос, что новгородцы хотят «отложиться» к польскому королю.
Мы традиционно пренебрегаем договорами, условиями, определяющими наши отношения с государством, упрекаем Запад за формализацию общественной жизни. В основе этого пренебрежения — привычка к политическому бесправию. Существует точка зрения, что отсутствие правовых отношений народа и государя в Московской Руси объяснялось вотчинным типом отношений, напоминавшим отношение отца к своим детям в большом семействе. Но разве не больше это похоже на поведение завоевателя в покорённом стане?
Герцен полагал, что русское самодержавие сформировалось под сенью ханской власти татаро-монгольских завоевателей. И в этом есть резон, если мы вспомним о более чем двухвековом иге, о том, что ярлык на великое княжение московские князья получали в Золотой Орде. Можно сказать, что Московская Русь в борьбе с монгольскими завоевателями невольно усвоила принцип единодержавного, беспрекословного правления, характерного для войска, для военного лагеря. На каком экономическом принципе основывалось это единодержавие? Никто из живших и работавших на земле не мог считать, что земля принадлежит ему, а тем самым и дом на этой земле не был крепостью для его хозяина. Кстати, поместья, которые получали дворяне, тоже не были поначалу их собственностью. Они были жалованьем за службу. Дворянин владел поместьем, пока служил. Потом оно могло быть передано другому. Думается, и коллективизацию легко было провести именно потому, что земля не принадлежала обрабатывающему её крестьянину. Налетали вооружённые «представители центра», как отряд монгольских баскаков, собиравших дань, и никто не мог им противиться.
Крепостное право, пережитки которого сохранялись и в XX веке, было как бы опровергнуто «революционным правом», правом мужицкого топора. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» — спрашивал Раскольников. Право на что? На кровь.
В «окаянные дни» Бунин вспоминал, что А.К. Толстой сокрушался о прекрасной Киевской Руси (имевшей свой свод законов, «Русскую Правду»), погубленной монголами. В расстрельщиках из солдат и матросов Бунин увидел проснувшееся варварство, «воровское шатание», столь излюбленное Русью с «незапамятных времён», стихию всеразрушающего татаро-монгольского нашествия: «город чувствует себя завоеванным». Взгляд великого писателя точен, ибо правового сознания у народа за века рабства выработаться не могло. Вначале татары, затем бесправие, названное крепостным правом (где крепость не защита, а место заключения: из крепости не убежишь). Славянофил Ю. Ф. Самарин, один из умнейших людей прошлого века, замечал, что «народ покоряется помещичьей власти как тяжкой необходимости, как насилию, как некогда покорялась Россия владычеству Монголов, в чаянии будущего избавления».
Опора на неправовое сознание народа позволила придать бессудным расправам видимость законных действий. Сработала вековая привычка, что государство — полный хозяин твоей жизни и смерти. Привычка народа к тому, что его мучают, грабят, убивают все кому не лень, в том числе и «свои»…
Вольница — оборотная сторона бесправия. Не случайно у неё общий корень со словом «произвол». Свобода в отличие от вольницы имеет ограничительный характер, меру, предел. Моя свобода кончается там, где начинается свобода другого человека. Ибо человек есть крепость, которую нельзя тронуть. Советы, рождённые творчеством масс, но не подкреплённые «буржуазным» правом — правом личности, подпали под власть тоталитарной структуры, стали её элементом. Возрождение Советов возможно только в условиях правового государства, основа которого — права личности.

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Эпоха СССР Мой дом — моя крепость