Багира

Суббота, 11 18th

Последнее обновлениеСр, 08 Нояб 2017 2pm

Тайны истории на Дзене — Дзен-канал «Тайны истории»
Тайны истории в Telegam — Телеграмм-канал «Тайны истории»

Продолжение. Начало см.: Военно-исторический архив. Вып. 1.

М.Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор»

Журнал: Военно-исторический архив, №2 — 1997 год
Рубрика: Трагедия РККА
Автор: публикация В.А. Лебедева

Совершенно секретно

VI. Основные направления провокационной деятельности международных империалистических сил в «деле» Тухачевского

Расстрел Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка и других выдающихся советских военных деятелей, жестокие репрессии в отношении значительного числа офицеров Красной Армии вызвали широкий отклик в зарубежной буржуазной печати. В связи с этими событиями на протяжении последних 25 лет опубликовано немало различных мемуаров и исследований. Часть этой литературы появилась ещё в довоенные годы, однако наибольшая её часть издана после Второй мировой войны.
Для более полного анализа западной литературы, посвящённой «делу» Тухачевского, в процессе подготовки настоящей записки было переведено (с английского, немецкого, французского и итальянского языков) и изучено свыше 30 статей, брошюр и книг. Среди авторов этих изданий немало бывших офицеров и сотрудников германской разведки (В. Шелленберг, В. Хеттль, А. Науйокс, К. Абсхаген, К. Шпальке), а также английской разведки (Я. Колвин, Дж. Макинтош и, возможно, Дж. Бейли). Воспоминания по этому вопросу оставили некоторые видные политические деятели и дипломаты, которые в силу занимаемых ими постов в те годы были близки к рассматриваемым нами событиям или даже играли в них какую-то роль (У.Черчилль, Э. Бенеш, У. Додд). Определённый интерес представляют материалы, о которых сообщают, с той или иной степенью достоверности, бывшие советские граждане, изменившие Родине и не вернувшиеся в СССР (В. Кривицкий, Э. Волленберг). Среди авторов немало буржуазных журналистов и историков, генералов и офицеров армий капиталистических стран, которые пытаются подойти к «делу» Тухачевского на основе анализа данных, уже имеющихся в печати (Балтикус, Л. Шапиро, Г. Хегнер, З. Бжезинский, Ф. Шуман, В. Александров). Обращает на себя внимание то, что некоторые авторы предпочли выступить либо анонимно, либо под псевдонимами (Балтикус, Бейли, автор в «Ди Гегенварт»).
Необходимо подчеркнуть, что в подавляющем большинстве рассмотренные источники излагают события интересующего нас периода с определённым антисоветским привкусом. Многие из этих работ порождены непосредственно задачами пропаганды антикоммунизма, хотя она и упрятана в оболочку мнимой объективности. Естественна антисоветская озлобленность авторов, являющихся предателями Родины и невозвращенцами. У гитлеровских разведчиков-мемуаристов, описывающих «успехи» гитлеровской разведки в уничтожении руководящего ядра советских военных накануне войны, ощущается также стремление взять своеобразный «реванш» за поражение в войне. Есть свои антисоветские акценты и в мемуарах У. Черчилля и Э. Бенеша, которые заставляют нас относиться с известной настороженностью к их «свидетельствам».
В абсолютном большинстве зарубежных книг и статей отвергается версия о заговоре М.Н. Тухачевского и других военачальников Красной Армии в пользу гитлеровской Германии, об их участии в каких-либо актах шпионажа вообще и в изменнических отношениях с гитлеровской разведкой и армией в частности. Большинство авторов считает решающей причиной гибели группы военных деятелей Красной Армии развитие внутриполитических событий в Советском Союзе.
Вместе с тем в источниках довольно всесторонне рассматривается роль, которую сыграли в судьбе Тухачевского некие сфабрикованные «документальные свидетельства» о его сотрудничестве с определёнными германскими кругами. При этом в подавляющем большинстве источников в принципе поддерживается версия о том, что Гитлер и его окружение решили использовать в своих интересах сложившуюся в СССР 1936-1937 гг. атмосферу репрессий, сфабриковать фальшивые документы, якобы изобличающие Тухачевского и группу других советских военных деятелей в изменнических отношениях с руководителями германского рейхсвера, и затем передать эти «компрометирующие» материалы Сталину с целью спровоцировать его на уничтожение крупнейших советских военачальников. Практическое осуществление этой операции авторами приписывается эсэсовской разведке во главе с Гейдрихом.
О фальсификации немцами материалов против Тухачевского было впервые подробно рассказано бывшими сотрудниками германской политической разведки СС Вильгельмом Хеттлем в книге «Тайный фронт. История нацистского политического шпионажа», вышедшей в 1950 г. в немецком издании в Вене, и Вальтером Шелленбергом в книге «Лабиринт», написанной в 1950-1951 г. и изданной в 1956 г. в Лондоне.
В последующем многие авторы, ухватившись за версию о «фальшивках» Гейдриха, о которых известили мир Шелленберг и Хеттль, пытаются ею объяснить возникновение «дела» Тухачевского. Не говоря уже о том, что такие авторы, становясь на позиции Шелленберга и Хеттля, крайне упрощают обстоятельства, связанные с «делом» Тухачевского. Они вместе с тем вуалируют ту широкую провокационную и дезинформационную деятельность против Красной Армии, которую на протяжении многих лет проводили не только германские, но и французские, польские, чехословацкие и другие правящие круги и разведывательные органы.
Версия о фабрикации Гейдрихом документов против Тухачевского в том виде, как она преподносится в публикациях бывших гитлеровских разведчиков (Хеттля, Шелленберга и др.), не находит своего подтверждения на основе архивных или иных документальных источников. Прежде всего, до сих пор не найдено важнейшее доказательство — сами «документы». Все попытки разыскать эти «документы» в архивах ЦК КПСС, архивах Советской Армии, ОГПУ-НКВД, а также в судебно-следственных делах Тухачевского и других советских военачальников ни к чему не привели. Нет никаких данных и о том, что эти «документы» предъявлялись участникам группы в ходе следствия. Не фигурировали эти «документы» и на суде. Об этих «документах» никто даже не упомянул ни в период расследования, ни в судебном заседании. Не выявилось никаких убедительных косвенных улик, в какой-то мере отражавших реальное существование этих «документов». О них ничего не говорит в своём письме на имя Сталина после процесса над Тухачевским член Специального судебного присутствия Верховного суда СССР С.М.Будённый, хотя он в письме подробно излагает ход процесса. На заседании Военного Совета при НКО СССР, которое проходило 1-4 июня 1937 г. и было посвящено специально вопросу о «военном заговоре», и прежде всего в докладе Ворошилова и выступлении Сталина также не было сказано ни слова о каких-либо изобличающих Тухачевского документах.
Следует также сказать, что на последовавших после осуждения Тухачевского различных оперативно-служебных и партийных совещаниях и собраниях в НКВД СССР никогда и никем не упоминалось о каких-либо немецких «документах», которые якобы легли в основу доказательства измены советских военачальников.
Важно отметить и то, что на Западе по сей день не сделано ни одной попытки публикации или детального описания этих «документов», если верить некоторым версиям, гитлеровская разведка передала советским представителям лишь фотокопии, а не подлинники документов. Казалось бы, подлинники фальшивок должны были остаться в архивах СД или других германских архивах. Однако в опубликованных источниках нет никаких указаний на то, что в архивах Германии содержались какие-либо документальные данные о проведённой будто бы Гейдрихом операции. Нет этих данных и в германских архивах, захваченных во время войны советскими службами. Следует, наконец, подчеркнуть, что авторы различных опубликованных книг далеко не едины в перечне якобы сфабрикованных немцами документов. Наоборот, их варианты сильно отличаются друг от друга.
Конечно, всё это вовсе не означает, что при анализе причин возникновения «дела» Тухачевского возможно исключить его международный аспект. Наоборот, он, бесспорно, играл, быть может, не основную, но все же немалую роль в «деле» Тухачевского. Материалы и документы достаточно обстоятельно подтверждают, что в обстановке 1935-1937 гг., когда Красная Армия стала мощным фактором мировой политики, Тухачевский и другие советские военачальники, занимавшие в армии ключевые посты, оказались в фокусе сложных внешних событий, имевших в их судьбе важное значение.

а) Дезинформации немцев о военном заговоре в СССР и участии в нем Тухачевского и других военачальников

В органы ОГПУ-НКВД на протяжении ряда лет, начиная с 1926 года, поступали из Германии через различные каналы сведения о подготовке в СССР военного заговора. Исследования материалов, связанных с подобными сообщениями, показывают, что важнейшая роль в инспирировании и распространении таких сведений принадлежит германским политическим кругам, а также военной и нацистской разведкам. Если пока нельзя сказать об убедительных доказательствах версии о фальшивках, якобы изготовленных и подброшенных Гейдрихом, то можно с достаточными основаниями говорить о проведении германскими органами широких провокационных действий, которые выразились в потоке клеветы и дезинформации, пущенном в международную политическую жизнь. Германские разведывательные службы делали все возможное, чтобы внедриться в советские органы, в том числе и в Красную Армию, завербовать неустойчивые элементы, скомпрометировать руководящие кадры.
В декабре 1932 года в ОГПУ начали поступать агентурные сообщения о так называемой военной партии, имевшейся якобы в Советском Союзе и подготовляющей в контакте с немцами государственный переворот. Сведения об этом наша разведка получала от агента берлинской резидентуры ОГПУ «А-270», к которому они поступали от завербованного им агента по прозвищу «Сюрприз». Агент «А-270» сообщил, что «Сюрприз» беседовал с доверенным лицом Абвера Германом фон Бергом, который встречался якобы с советским военным атташе в Берлине Яковенко. Рассказывая агенту о содержании встречи Берга и Яковенко, «Сюрприз» сообщил, что… «…атташе говорил о работе «военной партии» в СССР и что эта партия развивает в настоящее время большую активность. Берг объяснил «Сюрпризу», что атташе также состоит членом этой партии. Партия эта стоит на антикапиталистической платформе, но в то же время национальна и хочет отстранить евреев от руководства государством».
Через короткий промежуток времени тот же агент сообщил, что, хотя в рейхсвере любят употреблять слова «военная партия», на самом деле, как пояснил агенту Берг, какой-либо организационно оформленной особой партии, стоящей вне ВКП(б), не существует, а существуют только определённые националистические настроения, охватившие широкие круги руководства Красной Армии. Берг заявил агенту:

«Красная Армия чувствует себя очень сильной и перед лицом больших внутренних трудностей, переживаемых СССР, её ожидает в будущем большая историческая задача — взять на себя в нужный момент роль спасителя отечества в форме сильной и авторитетной военной диктатуры».

Далее в сообщении «Сюрприза» говорится:

«Идеологической головой этого течения Берг называет «генерала Турдеева»8. Турдеев якобы бывший царский офицер, около 46 лет, в этом году (1932) приезжал в Германию на манёвры. Турдеев в штабе Ворошилова является одним из наиболее ответственных организаторов Красной Армии. Турдеев в большой дружбе с Нидермайером, с которым он на «ты». Берг говорит, что Турдеев произвёл на него впечатление определённого националиста».

В последующих сообщениях «Сюрприза» о беседах с Бергом вместо «генерала Турдеева» называются другие фамилии — Тургалов, Тургулов, Тургуев. Работники ОГПУ пытались установить лицо, скрывающееся под этими фамилиями. Так, в письме оперативного работника «Эриха» от 19 января о встрече с «Нахом» (он же «Гак» — агент «А-270») имеется запись:

«…Непонятным является имя генерала Турганова. Когда я переспросил «Наха», идёт ли речь о советском работнике под этим именем или о старом генерале, он ответил, что речь идёт о старом генерале…»

В архивном деле КГБ №16004 имеется документ, представляющий определённый интерес. Это фотокопия с донесения «А-270», датированная 26 января 1933 года. В переводе, напечатанном на машинке, указывается:

«1. Тургуев — в штабе Ворошилова. Ранее был офицером царской армии. Во время германских манёвров осенью 1932 года был в Германии. Один из главных лидеров так называемой военной партии.
2. Другой «генерал» в Красной Армии, работающий совместно с Тургуевым (политический)…».


В напечатанном на машинке переводе (на стр. 219) над фамилией Тургуев синим карандашом от руки написана фамилия Тухачевский. Кто учинил эту надпись и когда она была сделана — установить из дела нельзя.
В июне 1933 г. в ОГПУ поступили агентурные сообщения от другого, как подчёркивается в материалах ОГПУ, «проверенного и весьма осведомлённого источника о существовании в СССР подпольной организации, подготовляющей в контакте с немцами правительственный переворот». Сообщения эти давал агент ОГПУ «А-256» (кличка «Августа»). В них говорится, что в России будто бы удалось завербовать нужных людей даже в окружении Сталина. В июне-июле 1933 г. тот же агент сообщил, что германское правительство не только связано, но и совместно работает со сформированным уже будущим «русским правительством», что это правительство в ближайшее время произведёт переворот в СССР. При этом агент ссылался, например, на беседу, которая происходила в первых числах июля на вечере у польского посла в Берлине Надольного между высокопоставленными германским лицом Бломбергом и неким Майснером. Агент сообщил, что Геббельс поддерживает «национально-большевистскую» группировку в русском контрреволюционном лагере. Она имеет значительное количество своих сторонников в крестьянстве, в Красной Армии и связана с видными работниками Кремля — оппозиционерами, которые добиваются экономических реформ и падения Сталина. Другая, «монархическая группа», поддерживаемая якобы Герингом, также развивает активную работу по разложению крестьянства и Красной Армии. Тактика обеих группировок направлена к дезорганизации советского хозяйства, к всевозможным препятствиям во внешней политике Советского Союза и должна завершиться переворотом с провозглашением военной диктатуры.
Агент «А-256» в донесении от 31 августа 1933 г. информировал также о беседе Гитлера с польским послом Надольным по вопросу восточной политики. Польский вопрос, подчёркивает агент, Гитлер поставил в тесную связь со своими планами переворота в СССР. Поляки высказали полную заинтересованность в движении по перевороту в России. В информации агента говорится, что в Союзе существует польская организация, сходная с немецкой, объединение этих двух организаций намечается.
На этой информации написано: «Послано т. Сталину и Кагановичу. 14.9.». Подписи нет.
В декабре 1934 г. в НКВД СССР поступили агентурные сообщения (от агента «Венера») о террористических планах, направленных против СССР, разработанных германскими национал-социалистами совместно с троцкистами. В этих сообщениях, в частности, утверждалось, что в Советском Союзе эта немецко-троцкистская организация имеет много сторонников, преимущественно в Красной Армии. Агент утверждал, что сведения эти сообщались в разговоре между главарём берлинских теоретических курсов при «Антикоминтерне» (объединение всех антисоветских союзов в Германии) белогвардейцем В.С.Слепяном и другими участниками.
В феврале 1935 года в НКВД поступило следующее сообщение:

«Во Франции англичанами пущен в ограниченном кругу военных и католиков (группа Кастельно) по рукам «апокриф» относительно переговоров Геринга и Тухачевского в начале января в Берлине. Этот отчёт составлен с тем и в такой форме, чтобы укрепить в военно-политических кругах Франции недоверие к русской политике, тем самым тормозить укрепление отношений и выиграть время, пока «Германия нагонит темпы, а Советы их потеряют». Апокриф составлен немцами. Есть такой доктор Драегер в Берлине, большой спец по этому делу, вот с разрешения начальства пустил через третьих лиц этот отчёт. В нём намекается на тайный сговор немецких и советских военных с целью провести французов и т.п. Чушь. Но есть и о Польше, но с ведома поляков, так что они не протестуют».

В сентябре и декабре 1936 г. поступают сообщения от агента «А-256» об участии в заговоре маршала Советского Союза Блюхера. Агент сообщает, что недовольство в Красной Армии нынешним режимом якобы возросло и совершенно неожиданно проникло в военные круги, строящие планы на будущее, которые оправдали бы германские надежды. Генерал Блюхер, играющий видную роль в Маньчжурии, симпатизирует Германии. Как подчёркивается в донесении агента, командированный в Эстонию представитель германского военного министерства фон Заукен «на основании установления им связей, ведущих в Россию», сообщал о намерениях Блюхера добиться отделения Дальнего Востока от России.
Агентурные сообщения о Блюхере 21 сентября 1936 г. и 14 февраля 1937 г. были посланы Ежову для ЦК ВКП(б).
Все эти и другие подобные сведения о «военной партии», о будущем «русском правительстве», о советских военачальниках, поступавшие в ОГПУ-НКВД от своей агентуры в Германии, длительное время не только не находили какой-либо реализации, но и вызывали сомнения у многих работников Иностранного отдела ОГПУ.
Так, бывший начальник III отделения ИНО ОГПУ Штейнбрюк, непосредственно руководивший разработкой агентурного дела о «военной партии», показал при допросе в 1937 году, что когда в ОГПУ поступили материалы о существовании против Сталина армейского заговора, возглавляемого «генералом Тургуевым», то этот «генерал» был расшифрован в ОГПУ как Тухачевский. Однако далее Штейнбрюк показал:

«Эти материалы были доложены Артузову, а последним — Ягоде, причём Ягода, ознакомившись с ними, начал ругаться и заявил, что агент, давший их, является двойником и передал их нам по заданию германской разведки с целью дезинформации. Артузов также согласился с мнением Ягоды и приказал мне и Берману больше этим вопросом не заниматься».

На допросе 25 мая 1939 года сотрудник ИНО НКВД Кедров И.М., говоря об отношении Артузова к сообщениям из Германии, показал:

«Он говорил, что имя Тухачевского легендировалось по многим делам КРО ОГПУ как заговорщика бонапартистского типа и нет никакой уверенности в том, что наша же дезинформация, нами направленная в польскую или французскую разведку, не стала достоянием немецкой разведки, а теперь из немецких источников попадает обратно к нам. Существование заговора в СССР, в особенности в Красной Армии, едва ли возможно, говорил Артузов». (Архив КГБ, след, дело №Р-2462, л. 171-172).

После 1933 года, как видно из архивных материалов, никаких новых сведений о «военной партии» от «А-270», «Сюрприза», «А-256» или от других каких-либо агентов в ОГПУ-НКВД не поступало. Однако с 1935 года, когда начальником ИНО НКВД стал Слуцкий (Артузов был назначен зам, нач. Разведупра РККА), принимаются меры по активизации разработки дела о «военной партии». Особый интерес в этом плане представляет находящееся в архиве КГБ датированное мартом 1935 года письмо резиденту НКВД в Германии «Рудольфу»:

«Дорогой товарищ Рудольф. На днях Вы получили нашу телеграмму о желательности возобновления одной нашей старой разработки по так называемой «военной партии». Разработка эта чрезвычайно интересная и заслуживает концентрации к ней всего нашего внимания».

Далее НКВД счёл необходимым подробно изложить «Рудольфу» для его ориентировки все то, что было ранее известно по этому вопросу от агентов, с тем, видимо, чтобы «Рудольф» знал, на какой основе добывать дополнительные «улики» против Тухачевского и других военачальников. Основываясь на донесениях агентов, в письме «Рудольфу» прямо инспирировалась мысль о том, что некоторые советские военные, очевидно, связаны с немцами непосредственно и, очень возможно, были немцами завербованы.
В начале января 1937 года за ряд провалов по работе Артузов был снят с поста заместителя начальника Разведупра РККА. Некоторое время он был без работы, а затем возвращён в НКВД СССР на рядовую работу — сотрудником 8-го отдела ГУГБ. Вокруг Артузова создавалась обстановка недоверия, некоторые из его близких товарищей и родственников были арестованы. Пытаясь, видимо, чем-либо проявить себя, а также в связи с начавшимися арестами бывших троцкистов и военнослужащих, Артузов направил Ежову 25 января 1937 года записку, в которой доложил ему об имевшихся ранее в ОГПУ агентурных донесениях «Сюрприза» о «военной партии». К своей записке Артузов приложил «Список бывших сотрудников Разведупра, принимавших активное участие в троцкизме» (в списке 34 человека). На записке Артузова Ежов 26 января 1937 года написал:

«тт. Курскому и Леплевскому. Надо учесть этот материал. Несомненно, в армии существ, троцкистск. организация. Это показывает, в частности, и не доследованное дело «Клубок». Может, и здесь найдётся зацепка».

Чтобы оценить доброкачественность донесений о «военной партии», следует ознакомиться с обликом агентов, информировавших о военном заговоре.
Фон Берг Герман Васильевич, со слов которого агенты сообщали в Москву о «военной партии», по национальности немец, до 1918 года был русским подданным, окончил университет в России, служил царским чиновником. В 1919 г. выехал в Германию, принял германское подданство, работал в «Экономическом институте по изучению России и восточных стран» в Кёнигсберге (прикрытие германской разведки против СССР), затем перешёл в Русский комитет германской промышленности. Берг в течение ряда лет был посредником между германскими фирмами и советским торгпредством, сопровождал различные советские хозяйственные комиссии и советских специалистов, приезжавших в Германию, ездил несколько раз в СССР для торговых переговоров. По сообщениям ряда агентов ОГПУ («А-13», «А-208» и «Сюрприза» Берг являлся доверенным лицом Абвера (германской военной разведки), выполнял в этом учреждении роль консультанта по русским делам.
«А-270» — Позаннер Курт, австриец, барон, профессиональный разведчик, состоял в национал-социалистической партии Германии и до прихода к власти нацистов был работником их разведки. В ноябре 1931 года сам явился к сотруднику советского полпредства с предложением работать на советскую разведку. В объяснении заявил, что в настоящее время попал в немилость к партийному руководству, которому и решил мстить. Будучи завербованным, Позаннер («А-270») дал материалы, освещающие внутрипартийную борьбу верхушки национал-социалистической партии и вскоре привлёк к работе бывшего сотрудника контрразведки рейхсвера Хайровского, он же «Сюрприз». Об агенте «А-270» оперативные работники ОГПУ отзывались отрицательно, отмечали его авантюризм, нечистоплотность в денежных делах, жадность и мелочность, склонность к употреблению наркотиков.
Так, в своём донесении в Центр от 26 января 1933 года сотрудник резидентуры «Эрих», говоря о денежных делах «А-270», писал:

«Парень нахально врёт. Денег «Сюрпризу» не дал, а нужного самообладания при всовывании нам фальшивой расписки у него нет… Врал он сегодня не только в связи с деньгами, но вообще, заявив мне на вопрос, почему нет ничего интересного, что Конрад, Росинг и Штельце — все трое заболели, что лишает «Сюрприза» возможности видеться в ними… Я ещё раз сегодня подтверждаю своё мнение: с «А-270» больше не тянуть… если он ещё сегодня не провокатор, а просто мелкий жулик, то он станет и провокатором из-за колоссальной жадности к деньгам».

Работниками резидентуры «А-270» (Позаннер) подозревался в связях с германской военной разведкой. О Позаннере, как о доверенном лице Абвера, говорил ещё тогда в своей книге и бывший начальник австрийской разведки генерал Рунге. Это утверждение Рунге также давало ОГПУ повод считать «А-270» дезинформатором, специально подосланным германской военной разведкой. Работники резидентуры неоднократно проверяли поведение «А-270», однако эти проверки необходимого результата не давали.
Мнение об агенте «А-270» как о дезинформаторе тогда не возобладало, и резидентура продолжала с ним сотрудничать, разработав проведение новых комбинаций по его проверке. Провести эти комбинации так и не удалось, так как в марте 1933 года «А-270» был арестован немецкой полицией. Через несколько дней полиция его освободила, но сразу же после освобождения он был таинственно убит. Его сильно обезображенный труп с несколькими ножевыми и огнестрельными ранениями был найден в лесу около Потсдама. О том, почему убит Позаннер и кто это сделал, архивные материалы КГБ достаточных сведений не дают.
«Сюрприз» — Хайровский Адольф, родился в Австрии, германский подданный, по происхождению хорват, в 1917 году служил офицером связи германской штаб-квартиры. С 1919 по 1926 г. работал в фирме «Бархаузен» в Белграде, с 1931 года был агентом контрразведки рейхсвера в Югославии и Албании. С июня 1932 года — внештатный эксперт по делам авиации в контрразведке рейхсвера, завербован агентом «А-270» в том же году.
Ещё в самом начале работы «Сюрприза» с советской разведкой в ОГПУ высказывались сомнения в правдоподобности его сообщений. В связи с этим в берлинскую резидентуру в январе 1933 года была послана из Центра телеграмма следующего содержания:

«Вносим разъяснение нашей директивы. Развитие дела «Сюрприза» внушает нам опасения по той причине, что сообщение о способе получения материалов, сами материалы, а также факт подслушивания малоправдоподобны».

В отношении сообщения «Сюрприза» от 19 января 1933 года о «военной партии» в СССР работник резидентуры «Эрих» написал в Центр, что оно «…носит довольно странный характер, вернее сказать, несерьезный. Я охарактеризовал эти сведения «А-270» как болтовню…»
«Эрих», высказывая далее сомнения в ценности источников информации, которыми пользуется «Сюрприз», писал:

«…как «Сюрприз», не работавший непосредственно в Абвере, может узнать настоящие фамилии агентов в чужой стране просто так. Ведь допустить, что в Абвере дела поставлены так скверно, что «Сюрприз», являющийся только экспертом по делам авиации, не получающий даже от министерства (рейхсвера) жалованья (только за отдельные поручения), австриец, ставший несколько лет тому назад германским подданным, может так легко от отдельных работников узнавать такие строго конспиративные данные…»

Для характеристики «Сюрприза» обращает на себя внимание и то обстоятельство, что он имел связи с русскими эмигрантами. Сообщая об этом в ОГПУ, «А-270» подчёркивал, что «Сюрприз»… «хотя специальную работу среди них не ведёт, все же обо всем, что узнает от них в частных разговорах, сообщает в Рейхсминистериум».
Весной 1933 года после смерти «А-270» связь ОГПУ с «Сюрпризом» была потеряна, и все попытки восстановить её окончились неудачей.
Содержание донесений, изложенных выше, облик и поведение представивших эти донесения агентов позволяют судить о «ценности» и «надёжности» полученных ОГПУ сведений из Германии. Можно сказать, что все эти сведения были частично сознательной дезинформацией, выдуманной самими агентами, частично дезинформацией, поступившей из германских нацистских и военных разведывательных органов, частично дезинформацией, обусловленной различными слухами и сплетнями о Советском Союзе и его военачальниках, имевшими хождение в белогвардейской и буржуазной прессе, среди белоэмигрантов и многих других лиц, враждебно настроенных по отношению к СССР. Важную роль в создании слухов о заговоре в Красной Армии и распространении этих слухов сыграли, как это подчёркивалось выше, компрометирующие данные, слегендированные против Тухачевского и других военачальников органами ОГПУ по известным делам «Трест», «Синдикат-4» и некоторым другим.
Проверка материалов о так называемом военно-фашистском заговоре показывает также, что дезинформация о Красной Армии фабриковалась и распространялась не только органами германской разведки. Этими методами не брезговали и сами руководители гитлеровской Германии, нацистской партии и рейхсвера. Так, в публичных выступлениях Гитлера, Геринга и других фашистских лидеров, в беседах с политическими и государственными деятелями других стран ими всячески навязывалась и подчёркивалась мысль о противоречиях в руководстве ВКП(б) и советском правительстве, о стремлении Красной Армии свергнуть Сталина и его окружение, о существовании в СССР профашистских элементов, работающих на пользу Германии.
В архивах Сталина обнаружены и некоторые другие документы, подтверждающие стремление германских разведывательных органов довести в начале 1937 года до Сталина дезинформационные сведения о Тухачевском. К таким документам можно отнести письма корреспондента «Правды» в Берлине А.Климова (настоящая его фамилия — Кантор), которые в то время направлялись Сталину редактором «Правды» Мехлисом.
16 января 1937 года Мехлис прислал Сталину следующую выдержку из письма Климова, направленного им Мехлису из Берлина:

«IV. Мне стало известно, что среди высших офицерских кругов здесь довольно упорно говорят о связях и работе германских фашистов в верхушке командного состава Красной Армии в Москве.
Этим делом по личному поручению Гитлера занимается будто бы Розенберг. Речь идёт о кружках в Кр. Ар., объединяющих антисемитски и религиозно настроенных людей. В этой связи называлось даже имя Тухачевского. Агитация идёт по линии освобождения русского народа от «еврейского ига». В антисоветской газетной кампании фашистской печати эта нота особенно сильна.
Источник, на который сослался мой информатор: полковник воздушного министерства Линднер. Он монархически настроенный человек, не симпатизирует нац.-«соц.», был близок к Секту и принадлежит к тем кругам военных, — которые стояли и стоят за соглашение с СССР».


Письма Климова направлялись Мехлисом Сталину и после расстрела Тухачевского. Так, 2 июля 1937 г. Мехлис направил Сталину и Ежову сопроводительное письмо, в котором отмечал, что берлинский корреспондент «Правды» Климов, «посылавший в своё время информацию о Тухачевском», прислал сейчас ещё два письма, заслуживающие внимания. Эти письма Мехлисом были приложены к сопроводительному письму.
В первом письме, написанном Климовым 27 июня 1937 года, рассказывается о двух беседах, которые имел его «информатор» с тем же Линднером по поводу процесса над Тухачевским. В этом письме Климов прежде всего напоминает, что за 3-4 месяца до процесса тот же «информатор» передавал ему содержание двух разговоров с Линднером о Тухачевском и германо-шпионских связях в Красной Армии. Как подчёркивает Климов, об этих двух разговорах он сообщал Мехлису.
Далее в своём письме Климов пишет, что ещё до процесса Линд-нер сказал «информатору», что об аресте Тухачевского военные круги узнали в Берлине через несколько часов из телеграммы германского военного атташе в Москве, что у последнего такие «связи», которые обеспечивают такую быстроту сообщения о самых важных и секретных делах. В разговоре Линднер называл Тухачевского «немецким другом». Он сказал, что Тухачевский стремился учинить военный переворот. Вторая беседа с Линднером у информатора была после процесса и расстрела Тухачевского и других. По сообщению Климова, в этой беседе Линднер сказал, что, хотя «германские военные круги и «потрясены» этим делом», устранение этих лиц не так ещё страшно, «…так как у Германии остались ещё в Кр. Армии «весьма влиятельные друзья», которые будут работать и впредь в том же направлении».
Для оценки доброкачественности сведений, сообщённых Климовым, надо иметь в виду, что Линднер являлся одним из работников разведки военно-воздушных сил Германии. Анализ этих писем и их содержание дают основания считать, что они представляют собой дезинформацию, которую усиленно распространяла тогда германская разведка. Сам Климов был использован немецкой разведкой в качестве передатчика этой «дезы». Через Климова и Мехлиса эта дезинформация в промежуток между январем и июнем 1937 года стала достоянием Сталина и Ежова.
В процессе настоящей проверки получен дополнительный, весьма интересный материал, раскрывающий провокационную деятельность германских разведывательных органов в отношении Тухачевского и других советских военачальников. Речь идёт о «деле Виттига».
В феврале 1962 года органами госбезопасности Германской Демократической Республики был арестован гражданин ФРГ Виттиг Карл, 1900 года рождения, немец, уроженец Берлина, с высшим образованием, журналист. Арестован он за связь (в прошлом) с разведорганами фашистской Германии и за сотрудничество с американской разведкой. При расследовании его дела Виттиг заявил, что ему известны некоторые сведения, имеющие отношение к советскому маршалу Тухачевскому. В связи с этим, с согласия Министерства госбезопасности ГДР, Виттиг в октябре-ноябре 1962 года был допрошен сотрудниками Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР, Подлинники его показаний по этому вопросу находятся в материалах проверки Парткомиссии при ЦК КПСС.
Как показал Виттиг, в 1934 году он, работая журналистом, был привлечён к негласному сотрудничеству с гестапо и включился в разработку бывшего генерала германской армии Людендорфа, являвшегося политическим конкурентом Гитлера. Одновременно Виттигу было дано задание включиться в разработку чехословацкого посольства в Берлине, основанием для использования Виттига в этих направлениях явилась его прежняя связь с Людендорфом и чехами.
В 1928 году как журналист немецкой газеты «Людендорф фольксварте» в Мюнхене, издаваемой Людендорфом, Виттиг зарекомендовал себя человеком, проявлявшим симпатии к Чехословакии. Пользуясь этим, Виттиг впоследствии установил знакомства с представителями посольства Чехословакии в Берлине, в частности, с пресс-атташе посольства Камиллом Хоффманом.
В 1933 году, как показал Виттиг, с приходом к власти Гитлера газетные издания Людендорфа были закрыты, а ряд журналистов, сотрудничавших с этими изданиями, в том числе и Виттиг, были арестованы. Под стражей Виттиг тогда находился около 8 месяцев. На следствии по его делу он сообщил обстоятельства своего знакомства и подробности своих отношений с чехами. Вместе с тем Виттиг рассказал о своих взаимоотношениях с Людендорфом.
Учитывая близкие отношения Виттига с чехами и Людендорфом, гестаповцы освободили Виттига из-под стражи и привлекли его к секретному сотрудничеству. Виттигу было поручено восстановить свои связи с чехами и Людендорфом. Выполняя эти поручения, Виттиг по освобождении из заключения стал посещать Людендорфа, проживавшего в г. Тутцыне, и имел с ним ряд разговоров по различным политическим вопросам.
Людендорф рассказал Виттигу, что между рейхсвером и командованием Красной Армии продолжает иметь место сотрудничество, причём в отличие от сотрудничества, которое между рейхсвером и командованием РККА до 1933 года носило чисто военно-технический характер, после 1933 года оно приобрело якобы политический характер и было направлено против государств, подписавших Версальский договор, в том числе и против Чехословакии. О сообщениях Людендорфа Виттиг донёс в гестапо.
Получив эти сообщения, сотрудники гестапо предложили Виттигу встретиться с Хоффманом и рассказать ему о существовании секретной связи между рейхсвером и Красной Армией. Виттиг, как это потребовали гестаповцы, должен был указать, что эти сведения он узнал от Людендорфа. Сотрудники гестапо предложили Виттигу сообщить также чехам, что со стороны советского командования сотрудничество с рейхсвером осуществляет маршал Тухачевский. Сейчас Виттиг утверждает, что Людендорф, говоря о сотрудничестве рейхсвера и Красной Армии, имя Тухачевского не упоминал, и оно было сообщено чехам Виттигом исключительно по вымыслу гестаповцев. Вместе с этим Виттиг по заданию сотрудников гестапо передал чехам информацию о намерении Германии присоединить к себе территорию Чехословакии, причём сослался как на источник этой информации на того же Людендорфа. О наличии в рейхсвере оппозиционной группировки Виттигу было запрещено рассказывать чехам.
В ноябре 1935 года с Виттигом установил связь сотрудник службы безопасности нацистской партии (СД) Кребс, официально занимавший пост пресс-референта министерства внутренних дел Германии. По заданию Кребса Виттиг в июле 1936 года при встречах с Хоффманом подтвердил свои прежние сообщения и, сославшись на Людендорфа, ещё раз подчеркнул, что якобы в 1936 году тайная связь между рейхсвером и Красной Армией продолжала иметь место и что со стороны советского командования эта связь осуществлялась Тухачевским. Виттиг отметил, что связь эта способствовала вооружению германской армии.
Хоффман, как подчёркивает Виттиг, проявил к этой информации большой интерес и высказал свою озабоченность по поводу того, что эта информация является, видимо, правдивой, так как все более наглядным становится вооружение Германии. Хоффман просил Витти-га продолжать сбор таких сведений.
В 1938 году за попытку получить взятку с разрабатываемого предпринимателя Виттиг был арестован и пробыл в заключении до конца войны. После войны, стремясь придать себе «политический вес», Виттиг стал выдавать себя за «жертву» нацизма. С целью подтверждения своей «деятельности» против гитлеризма Виттиг обратился к президенту Чехословакии Бенешу с письмом, в котором просил подтвердить, что он, Виттиг, вёл в 1934-1936 гг. подпольную деятельность в пользу чехов. На это письмо Виттиг получил из Праги ответ от 24 декабря 1946 года (№15-088/46) за подписью начальника политической секции канцелярии президента республики доктора Я. Ина. В ответе, написанном, как указывается в тексте, по поручению Бенеша, ничего не говорится ни о «деле» Тухачевского, ни о каком-либо отношении к нему Виттига. Однако в ответе сообщается Виттигу, что президент Бенеш

«…очень хорошо помнит Вашу отличную информацию, переданную ему через Камилла Гоффмана во время усиления гитлеризма. Особенно прочные воспоминания остались в его памяти о Вашем сообщении от марта 1935 года относительно Вашей беседы с Гитлером, в ходе которой Гитлер сообщил Вам о своих намерениях в отношении Чехословацкой республики».

Для оценки показаний Виттига о своей деятельности в качестве агента гестапо, а затем СД, представляют интерес донесения камерного агента от 31 октября — 1 ноября 1962 года. В беседе с этим агентом Виттиг говорил о том, что как сейчас перед советскими следователями, так и особенно в своё время перед Хоффманом он преувеличивал свою роль и свою осведомлённость о важнейших вопросах политики. Перед Хоффманом он стремился показать себя не тем, кто он есть на самом деле, выходил за рамки задания гестапо, собирал информацию сам, использовал свою старую осведомлённость, многое выдумывал. Информация о намерениях Гитлера напасть на Чехословакию является его собственным вымыслом, которую он придумал, чтобы повысить себе цену в глазах Хоффмана. Кроме того, Виттиг сообщил внутрикамерному агенту, что он

«…раздул информацию о связях Бендлерштрассе (улица, где помещался германский рейхсвер. — Прим, наше) с Москвой так, что эта связь стала походить на конспиративную деятельность. Виттиг высказал Гоффману также подозрения о заговоре этой группы против Сталина».

Следовательно, переданное в 1934-1936 гг. чехам сообщение Виттига о Тухачевском и его связях с германским рейхсвером является дезинформацией, пущенной германской разведкой и преувеличенной к тому же самим агентом с целью выслужиться и перед немцами, и перед чехами. Эта дезинформация Виттига наряду, конечно, с другими подобными сообщениями, несомненно, могла лежать в основе утверждения Бенеша в своих мемуарах о том, что о тайном сотрудничестве рейхсвера с командованием Красной Армии, о котором он якобы довёл до сведения Сталина, ему, Бенешу, было известно задолго до 1937 года.
Интересно отметить также, что распространяемые германской разведкой сведения о тайных связях советских военачальников с рейхсвером в период 1933-1937 гг. не находят каких-либо подтверждений в показаниях бывших сотрудников германского посольства и военного атташата в Москве, арестованных советскими органами гос-пезопасности в ходе и после второй мировой войны. Эти сотрудники категорически отрицали наличие у них шпионских связей с советскими военачальниками.
Таким образом, анализ изложенных выше материалов позволяет сделать тот несомненный вывод, что кампания дезинформации из германских источников была исключительно целеустремленной и активной на протяжении ряда лет, особенно в период, непосредственно предшествующий трагическим событиям в судьбе Тухачевского и других военачальников. Эта германская дезинформация достигала Москвы и лично Сталина и при возникновении «дела Тухачевского» могла приниматься в расчёт.

б) «Донос» на советских военачальников со стороны правящих кругов Франции и французской разведки

Быстрый рост мощи Красной Армии сильно беспокоил французские правящие круги. Особенно тревожила их возможность союза русских с немцами против Франции. Стремясь помешать укреплению Вооружённых Сил СССР, французские правящие круги и их разведка на протяжении ряда лет и особенно после 1935 г. через печать и путём распространения слухов всячески дискредитировали советских военачальников и прежде всего Тухачевского, распространяя легенду о его «германофильстве», «бонапартизме», стремлении военных установить свою диктатуру в СССР.
Одной из акций, предпринятых французами в этом направлении, был демарш премьер-министра Франции Э.Даладье. Об этом демарше впервые в открытой печати рассказал в своей книге Дж.Бейли, когда он описывал беседу Э.Даладье с советским полпредом в Париже В.П.Потёмкиным. Бейли уверяет, что в ходе этой беседы Даладье сообщил Потёмкину о «военном заговоре в СССР».
Сейчас мы располагаем документами, подтверждающими эти сообщения Дж.Бейли. Так, в шифротелеграмме от 17 марта 1937 г. из Парижа на имя членов Политбюро и руководства НКИД СССР за подписью советского полпреда Потёмкина сообщалось:

«Даладье, пригласивший меня к себе, сообщил следующее: 1) Из якобы серьёзного французского источника он недавно узнал о расчётах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из командного состава Красной Армии. После смены режима в СССР Германия заключит с Россией военный союз против Франции. Об этих планах знает будто бы и Муссолини, сочувственно относящийся к такому замыслу, сулящему поражение Франции и возможность расширения владений итальянской империи за счёт бывших французских земель. Даладье добавил, что те же сведения о замыслах Германии получены военным министерством из русских эмигрантских кругов, в которых-де имеются по данному вопросу две позиции. Непримиримые белогвардейцы готовы поддержать германский план, оборонцы же резко высказываются против. Даладье пояснил, что более конкретными сведениями он пока не располагает, но что он считал «долгом дружбы» передать нам свою информацию, которая быть может для нас небесполезна. Я, конечно, поблагодарил Даладье, но выразил решительное сомнение в серьёзности его источника, сообщающего сведения об участии представителей командования Красной Армии в германском заговоре против СССР и в дальнейшем против Франции. При этом я отметил, что недостаточная конкретность полученных сообщений лишь подтверждает мои сомнения. Даладье ответил, что, если получит более точные данные, он немедленно мне их сообщит. Он-де все же не исключает возможности, что в Красной Армии имеются остатки троцкистов. Эта часть разговора произвела на меня двойственное впечатление. Во-первых, Даладье явно заинтересован в том, чтобы своими «дружественными» сообщениями внушить нам большее доверие к нему самому. Во-вторых, он невольно выдаёт привычный страх французов, как бы мы не сговорились против них с немцами. Думаю, что в конце концов и то, и другое не так уже вредно для нас».

В связи с сообщением Потёмкина обращает на себя внимание ещё один документ, подтверждающий содержание беседы между Даладье и Потёмкиным. Речь идёт о телеграмме М.М. Литвинова полпреду СССР во Франции Я.З. Сурицу от 21 июня 1937 г., то есть уже вскоре после расстрела Тухачевского и других. В этой телеграмме Литвинов пишет:

«Я не знаю, известно ли Вам, что Даладье как-то в разговоре с Потёмкиным предупредил его, что, по сведениям французской разведки, немецкий рейхсвер хвастал тем, что у него имеется агентура в верхушке Красной Армии».

Оценивая доброкачественность французских сообщений о замыслах немцев подготовить военный заговор в СССР, надо иметь в виду, что люди, сеявшие слухи о «военном заговоре» в печати и в салонах, как правило, были связаны с французскими правящими кругами, генеральным штабом и его «вторым бюро» (разведкой). Сотрудничали с французской разведкой и многие белогвардейские генералы, проживавшие после Октябрьской революции в Париже. Нет сомнения, что сведения об «измене» Тухачевского, слегендированные ещё по делам «Трест» и «Синдикат-4», от белогвардейцев через агентов «второго бюро» доходили до французских правящих кругов.
То, что в Париже были распространены слухи и сплетни о «военном заговоре» в СССР, подтверждается также некоторыми материалами следствия по делу Берия. Установлено, например, что в марте 1937 года Берия по указанию Сталина направил за границу врача Гегечкори Николая, родственника своей жены, с заданием «прощупать» настроения меньшевистской эмиграции. В Париже Гегечкори Н, встречался с меньшевиком Гегечкори Евгением и другими эмигрантами из числа меньшевиков. К середине мая 1937 года Гегечкори Н, вернулся из Парижа и доложил Берия о сообщении Гегечкори Евгения о том, что «большевикам следовало бы обратить внимание на командный состав Красной Армии». Об этой «рекомендации» лидера грузинских меньшевиков Гегечкори Евгения тогда же Берия было доложено Сталину.
В начале августа 1937 г. Гегечкори Николай по указанию Берия был арестован. На следствии он был ложно обвинён в преступных связях с грузинскими меньшевиками, в подготовке теракта против Берия и по постановлению тройки при НКВД Грузинской ССР в сентябре 1938 г. расстрелян.
О своей встрече в Париже с Гегечкори Евгением на допросе 26 июня 1938 г. Гегечкори Николай показал:

«Гегечкори Евгений мне сказал, что у него имеются сведения о том, что в Советском Союзе существует и активно действует очень крупный военный заговор, который подготавливает государственный переворот в стране».

Таким образом, стремление французов ослабить Красную Армию путём компрометации её руководителей привело к тому, что они решили использовать слухи о «военном заговоре» в СССР для «официального» сообщения советскому правительству. В самом же деле это была сознательная провокационная акция, рассчитанная на сложившуюся в те годы в СССР ситуацию и подозрительность Сталина. Это был своего рода донос на руководство Красной Армии, сделанный Даладье в форме дипломатической беседы с Потёмкиным. Безусловно, акция со стороны Даладье порождена не его сочувствием к Советскому Союзу, как говорил об этом сам Даладье, а интересами, явно враждебными СССР. Сообщение Даладье о «заговоре» в Красной Армии через Потёмкина достигло Москвы и лично Сталина, принималось, вероятно, им также в расчёт и могло сыграть немалую роль в решении судьбы Тухачевского и других советских военачальников.

в) Действия правящих кругов и разведки Чехословакии и их реальная роль в «деле» Тухачевского

Изучение материалов, связанных с действиями правящих кругов и разведки Чехословакии в 1937 году, показывает, что Бенеш и его окружение в интересах своей политической игры на международной арене активно действовали в «деле» Тухачевского. Есть достаточно оснований сказать, что Бенешу принадлежит немалая роль в формировании и распространении слухов о заговоре Тухачевского и других, об их связях с германским рейхсвером.
Особый интерес в этом отношении представляет обнаруженное в архиве МИД СССР письмо, написанное полпредом СССР в Чехословакии С. Александровским 15 июля 1937 г., то есть более чем через месяц после казни Тухачевского и других, на имя народного комиссара иностранных дел Литвинова. Письмо Александровского составлено на основании его беседы с президентом Бенешем 3 июля 1937 г. и своего разговора 13 июля 1937 г. с одним из приближённых лиц Бене-ша — Лауриным. Кроме того, в архиве МИД СССР найдена также и запись самой беседы Александровского с Бенешем.
В связи с тем, что эти документы крайне важны для понимания позиции Бенеша в «деле» Тухачевского, они достаточно широко использованы в настоящей записке.
В начале своего письма к Литвинову посол в Праге Александровский говорит о том, что после расстрела Тухачевского он, Александровский, по-иному представляет содержание и смысл более ранних бесед с Бенешем и другими чехословацкими политическими деятелями. Далее в письме Александровского сообщается следующее:

«Насколько припоминаю, усиленные разговоры о возможности че-хословацко-германского сближения, и в частности разговоры Лаури-на, в которых он утверждал, что Бенеш сам ищет возможность договориться с Германией, относятся к началу этого года, главным образом к февралю и марту. В конце апреля у меня был разговор с Бенешем, в котором он неожиданно для меня говорил, почему бы СССР и не договориться с Германией, и как бы вызывал этим меня на откровенность, на то, чтобы я сказал, что мы действительно собираемся кое о чем договориться. Весь этот период я решительно опровергал какую бы то ни было особую нашу связь с Германией.
…Мой последний разговор с Бенешем, запись которого вы получите с этой почтой, и разговор с Лауриным 13.VII, мне кажется, не оставляют на этом фоне сомнений в том, что чехи действительно имели косвенную сигнализацию из Берлина о том, что между рейхсвером и Красной Армией существует какая-то особая интимная связь и тесное сотрудничество. Конечно, ни Бенеш, ни кто бы то ни было другой не могли догадаться о том, что эта сигнализация говорит об измене таких крупных руководителей Красной Армии, какими были предатели Гамарник, Тухачевский и др. Поэтому я легко могу себе представить, что Бенеш делал из этих сигналов тот вывод, что советское правительство в целом ведёт двойную игру и готовит миру сюрприз путём соглашения с Германией. В положении Бенеша было вполне естественно задаваться тогда вопросом, что же делать Чехословакии перед лицом такой возможности… Я не сомневаюсь в том, что Бенеш и Крофта действительно зондировали почву у немцев, встречались с Траут-Мансдорфом (доверенное лицо Гитлера — прим, наше) и пользовались своим посланником Мастным в Берлине для того, чтобы расчистить дорогу для чехословацко-германского соглашения, а Бенеш имел в виду забежать таким образом вперёд и договориться с Германией раньше, чем ожидавшийся им «сюрприз» советско-германского сближения стал бы общеизвестным фактом. Одновременно он поручал Лаурину сигнализировать через меня, что он может договориться с Германией раньше, чем это сделает СССР, и тем понудить нас, если не заговорить с ним откровенно, то учесть заблаговременно такую возможность в пактировании с Германией. Если бы советское правительство действительно подготовляло соглашение с Германией, то такой план Бенеша был бы вполне понятен и достиг бы своих результатов. Я считаю весьма характерным то, что сказал мне Бенеш теперь, а именно, что Чехословакия вынуждена была бы «опираться и на Россию Тухачевского», а также договориться с Германией, хотя это и было бы началом зависимости Чехословакии от Германии.
Никто из нас не понял и не мог понять этого смысла поведения Бенеша и его клеврета Лаурина, не зная о том, что против нас работает банда изменников и предателей. Зная же теперь это, мне становится понятным очень многое из тех намёков и полупризнаний, которыми изобиловали разговоры со мною не только Лаурина, Бенеша, Крофты, но и ряда других второстепенных политических деятелей Чехословакии».


В записи беседы Александровского с президентом Бенешем от 3 июля 1937 г., присланной Литвинову вместе с упоминавшимся выше письмом, отмечается, что Бенеш обстоятельно изложил своё понимание значения процесса над Тухачевским и те мотивы, которыми руководствуется Бенеш в своей политике по отношению к СССР.
Бенеш в беседе выставил утверждение, что события в СССР ничуть его не удивили и совершенно не испугали, ибо он давно их ожидал. Он почти не сомневался и в том, что победителем окажется, как он выразился, «режим Сталина». Он приветствовал эту победу и расценивал её как укрепление мощи СССР, как победу сторонников защиты мира и сотрудничества советского государства с Европой.
Бенеш заявил, что все время наблюдает в СССР борьбу двух основных настроений, одно из которых идёт на реальный учёт обстановки и проявляет готовность к сотрудничеству, а значит, и к компромиссу с Западной Европой, а другое — «радикальное», продолжающее требовать немедленного разворачивания мировой революции. По заявлению Бенеша, его задачей всегда было помочь первому, реальному течению в советской политической жизни. Особенно резко встал вопрос борьбы этих двух течений тогда, когда СССР сделал решительный шаг в сторону сотрудничества с Западной Европой. Это было в 1932 году в связи с вопросом о вступлении СССР в Лигу Наций. Бенеш тогда понял, что наступил «исторический перелом», и считал своей прямой обязанностью всячески помочь «реалистам» в СССР. Советскую внешнюю политику в последние годы он расценивал именно как ставку СССР на западноевропейскую демократию французского, английского или чехословацкого типа, как на союзников в борьбе с фашизмом и за мир. Бенеш это приветствует, ибо его внешнеполитическая концепция целиком базируется на опоре, с одной стороны, на Францию, а с другой стороны, на СССР.
Последующую часть разговора с Бенешем Александровский передаёт следующим образом:

«…Бенеш утверждал, что уже начиная с 1932 года он все время ожидал решительной схватки между сталинской линией и линией «радикальных революционеров». Поэтому для него не были неожиданностью последние московские процессы, включая и процесс Тухачевского… Здесь, между прочим, Бенеш особо подчёркивал, что, по его убеждению, в московских процессах, особенно в процессе Тухачевского, дело шло вовсе не о шпионаже и диверсиях, а о прямой и ясной заговорщической деятельности с целью ниспровержения существующего строя. Бенеш говорил, что он понимает нежелательность «по тактическим соображениям» подчёркивать именно этот смысл событий. Он сам, дескать, тоже предпочёл бы в аналогичных условиях «сводить дело только к шпионажу», Тухачевский, Якир и Путна (Бенеш почти все время называл только этих трёх), конечно, не были шпионами, но они были заговорщиками. Тухачевский — дворянин, офицер, и у него были друзья в офицерских кругах не только Германии, но и Франции (со времён совместного плена в Германии и попыток Тухачевского к бегству из плена). Тухачевский не был и не мог быть российским Наполеоном, но Бенеш хорошо представляет себе, что перечисленные качества Тухачевского плюс его германские традиции, подкреплённые за советский период контактом с рейхсвером, могли сделать его очень доступным германскому влиянию и в гитлеровский период. Тухачевский мог совершенно не сознавать, что совершает преступление поддержкой контакта с рейхсвером. Особенно если представить себе, что Тухачевский видел единственное спасение для своей родины в войне рука об руку с Германией против остальной Европы, в войне, которая осталась единственным средством вызвать мировую революцию, то можно даже себе представить, что Тухачевский казался сам себе не изменником, а даже спасителем родины».

Далее в беседе Бенеш под большим секретом заявил Александровскому, что во время пребывания Тухачевского во Франции в 1936 году, Тухачевский вёл разговоры совершенно частного характера со своими личными друзьями французами. Эти разговоры точно известны французскому правительству, а от последнего и Бенешу. В этих разговорах Тухачевский весьма серьёзно развивал тему возможности советско-германского сотрудничества и при Гитлере, так сказать, тему «нового Рапалло». Бенеш утверждал, что эти разговоры даже несколько обеспокоили Францию.
Развивая тезис «субъективного фактора», Бенеш говорил, что ряд лиц, оказавшихся в числе «заговорщиков», мог руководствоваться такими побуждёниями, как неудовлетворенность своим положением, жажда славы, беспринципный авантюризм и т.д. В этой связи он упомянул Якира и Пугну. О последнем Бенеш знает, что он был под Варшавой со своей 27-й дивизией и, очевидно, «не мог помириться с тем, что от него ускользнула слава покорителя Варшавы». Бенеш высказал предположение, что Ягода знал все о заговоре и занимал выжидательную позицию, что из этого выйдет.
Бенеш в беседе отмечал, что в Москве расстреливают изменников, и так называемый европейский свет приходит в ужас. Это, с его точки зрения, лицемерие. Бенеш не только отлично понимает, но и прямо одобряет московский образ действий. Бенешу пришлось даже успокаивать некоторых людей в Западной Европе.
Большой интерес представляет та часть беседы, где Бенеш говорит о близости между рейхсвером и Красной Армией. По этому поводу Александровский сообщает:

«Бенеш напомнил мне, что в разговоре со мной (кажется, 2.IV. 1937 г.) он говорил, что почему бы СССР и не договориться с Германией. Я ответил, что помню, и признался, что меня тогда очень удивила эта часть разговора, как совершенно выпадающая из рамок обычного хода мыслей Бенеша. Лукаво смеясь, Бенеш ответил, что теперь может объяснить мне скрытый смысл своего тогдашнего разговора.
Свои объяснения Бенеш просил считать строго секретными и затем рассказал следующее.
Начиная с января месяца текущего года, Бенеш получал косвенные сигналы о большой близости между рейхсвером и Красной Армией. С января он ждал, чем это закончится. Чехословацкий посланник Мастный в Берлине является исключительно точным информатором. Он прямо фотографирует свои разговоры в докладах Бенешу. У Мастного в Берлине было два разговора с выдающимися представителями рейхсвера. Мастный их сфотографировал, видимо, не понимая сам, что они обозначают. Бенеш даже сомневается, сознавали ли эти представители рейхсвера, что они выдают свой секрет. Но для Бенеша из этих разговоров стало ясно, что между рейхсвером и Красной Армией существует тесный контакт. Бенеш не мог знать о том, что это контакт с изменниками. Для него возникала проблема, что делать, если Советское правительство действительно вернётся к какой-нибудь политике «нового Рапалло». В этой связи Бенеш задавал риторический вопрос, где средство для защиты Чехословакии, и без обиняков отвечал на этот вопрос, что тогда Чехословакия тоже должна была бы заключить соглашение с Германией. Это было бы началом чехословацкой зависимости, но другого выхода не было бы. Гитлер вовсе не стремится к тому, чтобы физически немедленно уничтожить Чехословакию, но он хочет «союза» с ней».


Заканчивая беседу, Бенеш заявил Александровскому, что Чехословакия не примет никакого диктата, что она будет драться за свою свободу, за демократию, за европейский мир. Поскольку это является и задачей СССР, говорил Бенеш, постольку Чехословакия безоговорочно является союзником Москвы, постольку его политика как аксиому принимает независимость советско-чешских дружественных взаимоотношений. Никакие расстрелы, никакие внутренние изменения, подчёркивал Бенеш, не могут потрясти эту дружбу. В этой связи Бенеш задавался и таким вопросом: что произошло бы, если бы в Москве победил не Сталин, а Тухачевский? Тогда Чехословакия, по его мнению, вынуждена была бы оставаться в дружбе и с Россией Тухачевского. Но Чехословакия тогда была бы вынуждена достигнуть соглашения и с Германией, а это опять-таки было бы началом зависимости либо от России, либо от Германии, ибо «Россия Тухачевского не постеснялась бы заплатить Германии Чехословакией».
В заключение Бенеш ещё раз повторил, что расценивает московские процессы как признак укрепления СССР и что его концепция Дружбы с СССР была и остаётся главной основой внешнеполитического поведения Чехословакии.
Эти документы, раскрывающие позиции Бенеша во внешнеполитической игре, позволяют сделать некоторые выводы.
Прежде всего становится ясным, что акция Бенеша, направленная на компрометацию советских военачальников, находилась в определённой связи с действиями французских и английских правящих кругов. Бенеш так же, как и Даладье, действовал в направлении, которое должно было привести к устранению ориентирующейся якобы на союз с немцами группы Тухачевского, считая, что от этого Чехословакия выиграет на политической арене. Процесс над Тухачевским и другими военачальниками с его логическими последствиями для Красной Армии вполне устраивал также и английские правящие круги.
Содержание документов ясно выявляет провокационную роль Бенеша и его группировки. Весь характер беседы Бенеша с Александровским говорит о том, что признаниям, сделанным Бенешем в беседе 3 июля 1937 года, ясно предшествовала его политическая интервенция во внутреннее развитие событий в Советском Союзе. Бенеш сам признает, что его задачей всегда было «помочь» тому течению в советской политической жизни, которое направлено в сторону компромисса с Западной Европой. Следовательно, и действия его могли быть направлены только на то, чтобы подтолкнуть ход событий в том направлении, которое было выгодно чехословацким, а стало быть, французским и английским правящим кругам в 1936-1937 годах. Бенеш явно использовал сложившуюся в СССР политическую ситуацию в целях империалистической группировки Англии и Франции. Отсюда и неожиданны в устах такого буржуазного демократа, каким всегда слыл Бенеш, лицемерные похвалы в адрес «режима Сталина», отсюда его заявления о том, что события в СССР его не испугали, ибо он «ожидал» их, отсюда его одобрение «расстрелов» и вообще «московского образа действий», отсюда, наконец, его попытка играть на такой заведомо точной карте и чувствительной струне, как многолетняя неприязнь Сталина к Тухачевскому, Путне и некоторым другим военачальникам.
В беседе с Александровским 3 июля 1937 года Бенеш явно пытался выставить себя перед Сталиным человеком, который вовремя сигнализировал ему об опасном «заговоре» против него, человеком, который хочет дружбы не вообще с СССР, а именно с «режимом Сталина», человеком, которому органически чужд «курс» Тухачевского. Если же говорить всерьёз, Бенеш не мог не знать об антигитлеровской позиции Тухачевского, о его преданности советской стране и партии. Поэтому все спекуляции Бенеша относительно «связи» Тухачевского с Германией, относительно того, что «Россия Тухачевского» не постеснялась бы заплатить Германии Чехословакией, носят, несомненно, грубо провокационный характер.
В своих мемуарах, опубликованных в 1948 году, Бенеш писал, что о ставших ему известными связях германского рейхсвера с верхушкой Красной Армии, то есть о «заговоре военных», он сообщил советскому послу в Праге Александровскому. Черчилль в своих мемуарах, опубликованных тоже в 1948 году, также сообщает, что Бенеш рассказывал ему о связях немцев с высокопоставленными лицами из Красной Армии. Однако, как показывает письмо Александровского Литвинову, смысл намёков Бенеша о заговоре военных стал ясен Александровскому не до ареста Тухачевского, а лишь из беседы с Бенешем, состоявшейся после казни Тухачевского. Вместе с тем сам по себе тот факт, что информация о заговоре, вопреки утверждениям Бенеша, не попала вовремя в Москву через Александровского, совершенно не означает, что эта «информация», в которой Бенеш видел в то время весь смысл своей политической жизни, не была своевременно «подкинута» в Москву по другим каналам. А эти каналы могли быть весьма различны. В частности, писательница Анна-Луиза Стронг сообщала в печати, что она лично слышала о «заговоре» Тухачевского от высших чехословацких военных деятелей. Уже сам факт распространения таких слухов из Праги показывает, что Бенеш отнюдь не монопольно владел этим «секретом». Более того, как можно предположить, Бенеш сознательно предал его гласности через определённых лиц, стараясь, чтобы этот «секрет» как можно скорее дошёл до сведения советских органов.

г) действия разведки Японии и её роль в «деле» Тухачевского

В ходе проверки «дела» Тухачевского был обнаружен в Центральном государственном архиве Советской Армии важный документ, спецсообщение 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР, которое было направлено Ежовым наркому обороны Ворошилову с пометкой «лично» 20 апреля 1937 г., то есть в момент, непосредственно предшествовавший арестам крупных советских военачальников. На этом документе, кроме личной подписи Ежова, есть резолюция Ворошилова, датированная 21 апреля 1937 г.: «Доложено. Решения приняты, проследить. К. В.» Судя по важности документа, следует предположить, что доложен он был Сталину. Ниже приводится это спецсообщение в том виде, в каком оно поступило к Ворошилову:

«СПЕЦСООБЩЕНИЕ
3-м отделом ГУГБ сфотографирован документ на японском языке, идущий транзитом из Польши в Японию диппочтой и исходящий от японского военного атташе в Польше — Савада Сигеру, в адрес лично начальника Главного управления Генерального штаба Японии На-кадзима Тецудзо. Письмо написано почерком помощника военного атташе в Польше Арао.


Текст документа следующий:

«Об установлении связи с видным советским деятелем.
12 апреля 1937 года.
Военный атташе в Польше Саваду Сигеру.
По вопросу, указанному в заголовке, удалось установить связь с тайным посланцем маршала Красной Армии Тухачевского.
Суть беседы заключалась в том, чтобы обсудить (2 иероглифа и один знак непонятны) относительно известного Вам тайного посланца от Красной Армии №304».


Спецсообщение подписано заместителем начальника 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР комиссаром государственной безопасности 3-го ранга Минаевым. Фотоплёнки с этим документом и подлинник перевода в архиве НКВД не обнаружены.
Об истории этого документа сообщили в ЦК КПСС бывшие работники НКВД СССР Н.А. Солнышкин, М.И. Голубков, Н.М. Титов и К.И. Кубышкин, занимавшиеся в те годы негласными выемками и фотографированием, в том числе иностранной почты, которая направлялась транзитом в почтовых вагонах из Европы на Восток и с Востока на Запад через советскую территорию. Проводя в апреле 1937 г. операцию по выемке почты, шедшей из Польши в Японию, Лицкевич (впоследствии расстрелян) и Кубышкин обнаружили в бауле документы на японском языке и сфотографировали их. Содержания этих документов они не знали, однако через некоторое время им сказали, что они изъяли серьёзный документ, в котором якобы говорилось о преступной связи Тухачевского с японским военным атташе в Варшаве. За эту операцию участвовавшие в ней сотрудники НКВД вскоре были награждены знаком «Почётного чекиста». Голубков и Кубышкин, например, были награждены 19 апреля 1937 года, то есть ещё за день до того, как Ежов направил спецсообщение Ворошилову.
В связи с тем, что качество фотодокумента было плохим и иностранный отдел НКВД, куда был передан для расшифровки этот документ, не смог выполнить этой работы, заместитель начальника 3 отдела ГУГБ Минаев-Цикановский предложил М.Е.Соколову, работавшему тогда начальником 7-го отделения этого отдела, выехать с документом в Лефортовскую тюрьму к находившемуся там арестованному работнику ИНО НКВД Р. Н. Киму и поручить ему, как квалифицированному знатоку японского языка, расшифровать документ. Ким был арестован 2 апреля 1937 г. по подозрению с шпионаже в пользу Японии, и следствие по его делу вёл аппарат отделения, возглавляемого Соколовым.
Как сообщил сейчас в ЦК КПСС Соколов, этот плохо сфотографированный документ Киму удалось расшифровать после двух-трёх визитов к нему. Ким был крайне возбуждён, когда сообщил Соколову, что в документе маршал Тухачевский упоминается как иностранный разведчик. Соколов утверждает, что содержание спецсообщения, которое было направлено Ворошилову, совпадает с содержанием перевода, сделанного Кимом, причём в то время Соколов и другие его сотрудники, знавшие содержание документа, были убеждены в его подлинности. Теперь же Соколов считает, что они тогда глубоко заблуждались, и документ, видимо, является дезинформацией со стороны польской или японской разведок с расчётом, что за эту фальшивку ухватятся.
Соколов обращает сейчас внимание на то, что столь секретное сообщение, если бы оно действительно предназначалось только адресату — генштабу японской армии, не могло быть направлено в общей почте, в бауле, перевозившемся через советскую территорию в советских почтовых вагонах, без охраны дипкурьеров. Кроме того, Соколов утверждает, что хотя фотодокумент вернулся к нему из иностранного отдела без перевода, из каких-то источников ему уже было известно, что в документе упоминается фамилия Тухачевского.
В своём объяснении в ЦК КПСС проживающий сейчас в Москве Ким подтверждает, что действительно в апреле 1937 г. Соколов, со ссылкой на приказание наркома Ежова, поручил ему перевести с японского языка документ, который никто из работников ГУГБ, слабо зная японский язык, не смог прочитать из-за дефектов снимка. Киму было обещано, что если он расшифрует документ, то это благоприятно отзовётся на его судьбе. Документ был совершенно смазан, и перевести его на русский язык удалось ценой огромного напряжения. Как утверждает Ким, после перевода документа он написал ещё и заключение, в котором сделал вывод, что этот документ подброшен нам японцами. Такого заключения в архивах не найдено. Документ, с которым имел дело Ким, состоял, с его слов, из одной страницы и был написан на служебном бланке военного атташата почерком помощника военного атташе в Польше Арао (почерк этот Ким хорошо знал, так как ранее читал ряд документов, написанных Арао); в документе говорилось о том, что установлена связь с маршалом Тухачевским, документ посылается в адрес генштаба. Все эти данные Ким сообщил в ЦК КПСС до предъявления ему текста спецсообщения.
Ким, как и Соколов, считают, что если бы столь важное сообщение необходимо было скрыть от советской разведки, то японцы нашли бы немало способов для этого — передали бы его шифром, или с дипкурьером, или, скорее всего, устно. В данном случае японская разведка, видимо, имела противоположную цель — довести до сведения русских содержание этого документа. Ким подчёркивает, что как в 1937 г., так и теперь он считает, что японский документ, содержащий «компрометирующие данные» о Тухачевском, является дезинформирующим документом, подброшенным с провокационной целью.
Обращает на себя внимание тот факт, что японская разведка, сообщая провокационные сведения о советских военачальниках, в то же время в официальных секретных документах давала совершенно иную оценку событий, происшедших в Красной Армии.
В июле 1937 года помощник японского военного атташе в Москве Коотани выступил с докладом «Внутреннее положение СССР (анализ дела Тухачевского)» на заседании политических и военных деятелей Японии. В этом докладе Коотани заявил:

«Неправильно рассматривать расстрел Тухачевского и нескольких других руководителей Красной Армии как результат вспыхнувшего в армии антисталинского движения. Правильно будет видеть в этом явлении вытекающее из проводимой Сталиным в течение некоторого времени работы по чистке, пронизывающей всю страну».

Он заявил далее, что совершенно нельзя верить официальному обвинению о том, что генералы были связаны с руководством армии некоей иностранной державы и снабжали её шпионскими данными, что они замышляли восстание против нынешнего правительства. По мнению Коотани, у советских военных не было ни плана восстания, ни террористических планов. События в Красной Армии поразили, подчёркивал Коотани, не только его, но и такого специалиста по России, как начальник советской секции 2-го отдела японского генштаба полковника Касахара.
Оценивая имеющиеся японские материалы, можно сделать следующие выводы.
Во-первых, «документ Арао», посланный Ежовым Ворошилову, надо признать провокационным. Эта дезинформация была тем или иным путём подброшена советским органам японской разведкой, быть может, в кооперации с польской разведкой, а возможно, и немецкой.
Не исключено также, что этот документ был сфабрикован в НКВД с прямой провокационной целью или что так называемый тайный посланец, если он так объявил себя в Варшаве, в действительности являлся агентом НКВД.
Во-вторых, несмотря на сомнительную ценность в качестве свидетельства против Тухачевского, «документ Арао», дошедший до Ежова, Ворошилова и, вероятно, до Сталина, мог всё же ими браться в расчёт и сыграть в условиях апреля-мая 1937 года определённую роль в формировании обвинения против Тухачевского.
Вместе с тем, видимо, именно неправдоподобностью этого документа надо объяснить тот факт, что на следствии вопрос о «тайном посланце Тухачевского» и о связях его с японской разведкой вообще никак не допрашивался. В деле нет ни самого документа, ни его копии. Никакой оперативной разработки вокруг этого перехваченного японского документа не проводилось; его использовали против Тухачевского в том виде, в каком он оказался в руках работника НКВД.

д) Дезинформационная деятельность польской разведки

То, что польский Главный штаб был жизненно заинтересован в «изменениях», которые произошли в 1937 г. в руководстве Красной Армии и во всем её офицерском составе, подтверждается рядом документов самой польской разведки. Среди трофейных документов, хранящихся в Особом архиве Главного архивного управления, а также в архиве КГБ, содержатся материалы, проливающие свет на провокационную деятельность польской разведки и вместе с тем на то, как она реально оценивала события 1937 года в СССР.
Представляет интерес документ реферата «ИД» от 29 ноября 1926 года второго (разведывательного) отдела Главного штаба польской армии. Этот документ носит название «Активная дезинформация Советского Союза, создание резидентуры». В этом документе 2-й отдел Главного штаба Польши ставил задачей создаваемой резидентуры — «разработку и учёт трений и споров по программным вопросам в коммунистической партии», «отработку идентичного материала о международном коммунистическом движении» и «создание на основе полученного материала информации для печати и секретной, предназначенной для подрыва РКП изнутри». В том же 1926 году в связи с «левой оппозицией» Зиновьева реферат «ИД» специально занимался «политической дезинформацией по отношению к Советам» по вопросу о «разногласиях в коммунистической партии». Польская разведка решила «в целях получения материалов для создания дальнейших трений» распространять в печати сведения «растравляющего характера и создающие атмосферу недоверия между мнимо сегодня примирившимися противниками».
Подобные методы «растравляющего характера» были применены польской разведкой и в её долголетней дезинформации по поводу «заговора военных» в СССР.
Кроме непосредственной заинтересованности в ослаблении Красной Армии и целей кооперирования своих действий с гитлеровской разведкой, у польских военных кругов были особые счёты с Тухачевским, Путной, Корком, Эйдеманом, Примаковым и другими участниками польской кампании 1920 года.
Польские органы весьма давно стали «изобретать» компрометирующие материалы на этих военачальников и распускать о них всяческие слухи. В спецархиве ГРУ Генерального штаба Советской Армии находится, например, сообщение советского военного атташе в Англии Клочко, который 30 января 1928 года писал в Москву:

«29 и 30 января вся польская пресса полна самыми фантастическими сообщениями о восстании Красной Армии; говорится о восстании 4 дивизий во главе с т. Тухачевским, наступающим будто бы на Москву; за два дня сообщения польской прессы перелетели в английскую, а оттуда они вновь перепечатывались польской прессой; характерно, что основную кампанию ведёт официоз «Глос Правды»; сегодня на совещании у полпреда я предложил немедленно опубликовать опровержение полпредства, назвав всю эту провокационную кампанию «сплошной ложью от начала до конца», что и сделано. Я рассматриваю эту клевету как одно из средств поддержания общественного мнения против нас, как «моральную мобилизацию»…»

В предшествовавший процессу Тухачевского период польская печать не только коллекционировала и подавала в сенсационном духе международные слухи и сплетни относительно «заговора в Красной Армии» и предполагаемого «переворота в СССР», но и активно запускала свои вымыслы на международный политический рынок. Варшава (как и столицы Прибалтийских государств) постоянно фигурировала в такого рода сообщениях иностранных агентств печати как «источник» слухов.
То, как польская разведка организовывала и доводила до сведения советских органов провокационные, дезинформационные сведения по вопросам внешней политики, а также и о советских военачальниках, видно, например, из дела бывшего закордонного агента Иностранного отдела НКВД СССР Илинича В.А.
В материалах, направляемых Илиничем в ИНО НКВД за 1932-1935 годы, содержалась информация о том, что Польша, Германия, Англия, Франция, США и Япония строят свою внешнюю политику в направлении полной политической изоляции СССР, что они активно готовятся к разделу территории СССР путём военного вторжения, высказывалось предположение о неизбежном союзе Польши, Германии, Англии, Италии и Японии против СССР; о непрочности и фиктивности существовавшего в то время договора о взаимопомощи между СССР и Францией.
По вопросам внутриполитического положения в СССР Илинич, со ссылкой на те же источники, систематически доносил о существовании на территории СССР различных антисоветских заговорщических организаций, таких, как «Трудовая крестьянская партия», заговор среди учёных, разного рода заговоры среди высшего командования Красной Армии. Он также сообщал о нелегальной связи высокопоставленных лиц из командного состава Красной Армии с польской и германской разведками. Так, ещё в 1932 году Илинич сообщал:

«…В связи с предстоящей 10-15 августа конференцией представителей штабов в Париже, там, на этой конференции, будут сделаны доклады о положении в СССР представителями какой-то существующей на территории Союза политической партии, имеющей якобы свою сильную организацию среди крестьянства.
По словам Гонсяровского (начальник польского Главного штаба. — Прим, наше), эта партия возглавлена крупными общественными деятелями СССР, некоторые из них даже члены ВКП(б), а также имеются в её руководстве люди, занимающие высокие командные должности в Красной Армии».


В другом донесении (ноябрь 1932 г.) Илинич писал:

«…Относительно диверсионной работы, которую Пилсудский ведёт в СССР, агенту конкретно ничего неизвестно. Известно лишь, что работа ведётся в верхах Красной Армии, обрабатываются командиры крупных частей и есть какие-то командиры, на которых очень надеются».

Илинич сообщал также, что, как установил один из его агентов, между советским военачальником Блюхером и германским генералом Гаммерштейном (занимал пост начальника немецкого генштаба) существует тайная связь. В 1934 году доносил Илинич в Москву следующее:

«…Во второй половине июля с.г. польская разведка получила сообщение из весьма авторитетного германского источника о том, что тов. Блюхер находится в тесном военно-политическом контакте с руководящими лицами германской армии.
…В глазах Пилсудского информация о Блюхере заслужила особого внимания, когда в первых днях августа польской разведкой в Англии был раздобыт скопированный доклад английской разведки (кажется, английскому генералу Больтону Мону) о том, что германское командование в лице генерала Гаммерштейна нашло в лице т. Блюхера человека, который, опираясь на Германию, совершит переворот в СССР».


Сведения о «готовящихся заговорах» в Красной Армии, об участии в них командиров из «верхушки» Красной Армии, о политическом курсе Польши, Франции и других стран направлялись Или-ничем в ИНО НКВД СССР вплоть до 1936 года, то есть до момента ареста Илинича органами НКВД и разоблачения его как польского агента.
При расследовании дела Илинича выяснилось, что он, находясь на закордонной работе как секретный сотрудник иностранного отдела НКВД СССР, в 1932 году совершил ряд служебных подлогов, связанных с присвоением больших денежных сумм, что стало достоянием польских разведорганов. На этой почве Илинич был завербован польской разведкой, привлечён к секретному сотрудничеству с разведывательными органами бывшей буржуазной Польши и по её заданию в течение 1932-1936 годов под видом агентурных материалов поставлял в ИНО НКВД дезинформацию, разрабатываемую 2-м отделом Главного штаба польской армии.
О провале в «польской работе» говорил в марте 1937 года на партийном активе работников НКВД Артузов, работавший в 1931-1935 гг. начальником Иностранного отдела НКВД СССР:

«Я виноват, что, работая в разведке (ИНО), я не почувствовал, что… Илинич был перевербован поляками и начал играть против нас ту же роль, какую агенты «Треста» играли против поляков. Таким образом поляки взяли свой реванш за 1927 год в разведывательной работе с нами… Для меня лично тем более тяжело это поражение, понесенное нашей разведкой от поляков, что во время моей работы в КРО (в 1923-1927 гг. — Примеч. наше) мы наносили полякам очень чувствительные удары».

В собственноручно написанном тексте своего повторного выступления на том же партактиве (выступить ему второй раз не удалось) Артузов по этому же вопросу отметил:

«Как видите, разобраться в предательстве Илинича было не очень просто. Школа разведчиков Пилсудского — неплохая школа…
Не исключено, что, желая крепче зацепиться за нас, провокатор Илинич, как Азеф, будучи двойником особого тонкого вида, давал нам некоторые сведения, получавшие в дальнейшем подтверждение, и без ведома своих хозяев, так как ведь не круглые же мы идиоты, чтобы платить деньги за один хлам. Это всё надо тщательно изучить. Однако тем опаснее такой тонкий предатель для нас… Объективно оказалось, что нас всё-таки разыграли».


В июне 1957 года дело Илинича В.А. по просьбе его родственников проверялось Следственным управлением КГБ при Совете Министров СССР; признано, что он был осуждён в 1936 году правильно, и в реабилитации Илинича отказано.
Изучение архивных материалов показывает, что некоторые сведения, сообщаемые Илиничем в ОГПУ-НКВД, докладывались Сталину. В архиве КГБ имеется, например, докладная об агентурных донесениях Илинича, адресованная в марте 1932 года Сталину, из которой видно, что Сталин знал об Илиниче. В докладной говорится:

«В результате последней встречи с известным Вам источником (подчёркнуто нами) получены нижеследующие дополнительные сведения о подготовке французским генштабом (ген. Лебней) интервенции против СССР…»

Из различных пометок и резолюций, сделанных работниками НКВД СССР на донесениях Илинича, также видно, что его сообщения включались в сводные докладные записки НКВД, на основании которых затем шла информация в ЦК ВКП(б).
О том, что Сталин получал информацию, составленную на основе донесений Илинича, видно также из письма Артузова, направленного Ежову 22 марта 1937 года. Говоря о трудностях в разоблачении Илинича, Артузов, например, писал:

«Когда т. Сталин посылал меня в разведуправление, он констатировал в разговоре со мной об источнике Илиниче, что о некоторых важных фактах он нас предупреждал заранее (польско-германский договор, подготовка 36 германских дивизий и др.)»

Таким образом, распространение польскими разведывательными органами провокационных сведений о советских военачальниках, об участии их в «заговорах» против Советской власти играло свою роль в создании атмосферы подозрительности вокруг Тухачевского и других военачальников и влияло на формирование против них тяжких обвинений.
Однако, фабрикуя и распространяя провокационные слухи, польская разведка, как это видно из ставших ныне известными секретных польских документов, совершенно иначе расценивала происшедшие в 1937 году события в Красной Армии.
В документе «Внутреннее положение СССР, сообщение №14», составленном в июле 1937 года 2-м отделом Главного штаба Польши, даётся следующий вывод по «делу» Тухачевского:

«Официальное толкование процесса Тухачевского, приписывающее казнённым советским генералам шпионаж, диверсии против Советской власти и сотрудничество с иностранными разведками (вероятно, Германии), является таким абсурдным, что европейское общественное мнение… заранее его отбрасывает…»

В этом докладе даётся высокая оценка личным заслугам и качествам Тухачевского и других, подчёркивается их преданность делу революции и коммунизма. По данным польской разведки, в момент ликвидации группы Тухачевского у неё не было никакой разветвлённой организации, не было никаких намерений против Советской власти, все эти командиры были заинтересованы только в дальнейшей победе революции, а расправа с ними есть результат развития внутриполитических событий в СССР, стремления Сталина устранить всех, кто с ним в чем-либо не соглашался.

е) Дезинформация из других Прибалтийских государств (Эстония)

Правящие круги Прибалтийских государств (Латвия, Литва и Эстония), исходя из своих антисоветских интересов и интересов своих империалистических покровителей, также внесли свою лепту в кампанию дезинформации в отношении советских военачальников.
В общей массе клеветы и дезинформации о Советском Союзе, распространяемой в те годы печатью Прибалтийских стран и с помощью других средств, сейчас можно выделить один канал, через который шла дезинформация о советских военачальниках от эстонских разведывательных органов, Поскольку эта дезинформация дошла до Сталина и Ежова.
25 мая 1937 г. начальник Разведывательного управления РККА С.Урицкий представил Ворошилову сообщение советского военного атташе в Эстонии полковника Туликова о его разговоре с начальником эстонской военной разведки Маазингом, который, как писал в сопроводительном письме Урицкий, тесно связан с «Интеллидженс сервис» (английской разведкой), а также с немцами.
В сообщении военного атташе полковника Туликова, датированном 18 мая 1937 г., говорится следующее:

«Месяца два назад (март 1937 года. — Прим, наше) в разговоре со мной Маазинг сказал, что он думает, что по его данным, история с Ягодой и троцкистские процессы должны в скором времени коснуться и армии. Персонально он ни на кого не напирал, но назвал маршала Тухачевского. Вследствие того, что эта фамилия склонялась многократно в зарубежной прессе, я тогда этому не придал значения.
Но в конце апреля разговор на эту тему возник вновь, и Маазинг сказал, что у него имеются проверенные данные, что маршала Тухачевского снимут тотчас после поездки на коронацию в Лондон… Маазинг мне ответил, что его сведения абсолютно достоверны, что ему известно, что маршала допрашивали на Лубянке, а это уже почти решающий признак… На моё замечание, что из всего этого меня больше всего могло бы интересовать, откуда к нему идут эти сведения, Маазинг ответил, что я его подстрекаю испортить отношения с друзьями…».


26 мая 1937 г. Ворошилов направил это сообщение Сталину, Мо-лотову, Кагановичу, Ежову. На документе Сталин написал:

«т. Молотову, т. Ворошилову. Следует выяснить, почему наш военатташе счёл нужным сообщить нам о Тухачевском «через 2 месяца», а не сразу».

Тупиков был снят с поста военного атташе. В своих объяснениях, представленных Ворошилову, он уточнил ряд деталей своих разговоров с Маазингом. Тупиков отметил, в частности, что разговор с Маазингом в марте 1937 года совпал с высказываниями эстонских и белых газет относительно возможности «процесса Тухачевского» и того, что Тухачевский олицетворяет собой бонапартистскую борьбу армии с партией и правительством. На вопрос Туликова, являются ли эти сведения общеизвестными по газетам или Маазинг располагает более фундаментальными сведениями, тот отметил уклончиво: «и по газетам, и по другим».
Маазинг сообщил, например, Туликову о том, что будто бы Егоров подал рапорт в Политбюро с просьбой снять его с должности начальника штаба, так как он расходится по ряду оперативных вопросов с Ворошиловым. Отвечая на вопрос об источниках этой информации, Маазинг заявил, что последние сведения он получил от начальника русского отдела разведки английского генерального штаба.
Тупиков детально излагает «теоретические» воззрения Маазинга на события в СССР, на якобы ведущуюся борьбу за власть с троцкистами, причём эта борьба за власть, с его точки зрения, захватывает армию, внутри которой растут претензии на то, чтобы стать господином положения в стране. Гражданские круги, по мнению Маазинга, стараются удалить наиболее ярых сторонников армейской диктатуры от руководства. Маазинг упомянул Тухачевского как представителя сторонников военной диктатуры, поставив его в ряд с германским генералом Людендорфом и эстонским генералом Рееком. По мнению Туликова, характер сообщений Маазинга и тон разговоров оставили у него впечатление, что Маазинг давал понять, что он информирует советского военного атташе.
Тупиков характеризует Маазинга как политически умного, ловкого и культурного маклера, держащего нос по ветру. Маазинг бравировал своим цинично-пренебрежительным отношением ко всякой политической идейности. Он был докладчиком и советником по внешнеполитическим вопросам высших генералов эстонской армии Лайдоне-ра и Реека, пользовался большим влиянием в правительственных кругах.
Для оценки отношения Маазинга к событиям в Красной Армии представляет некоторый интерес также его беседа с советским торгпредом в Эстонии Парушиным В.И., которая состоялась уже после расстрела Тухачевского. В этой беседе, о которой Парушин (он же «Ванин») сообщил 18 августа 1937 года в Разведуправление РККА, Маазинг заявил, что он не может объяснить себе причин происходящих в СССР событий. Говоря, в частности, о Корке, он сказал, что расстрел Корка для него непонятен, хотя он, Маазинг, «как эстонец и рад тому, что уничтожил генерала-эстонца, который с ним дрался».
В этой связи интересно донесение агента «А-256» о том, что «командированный для продолжительного наблюдения в Эстонию» представитель германского военного министерства фон Заукен «на основании установления им связей, ведущих в Россию, сообщал о предстоящей смене руководящего состава Советского правительства. Находившийся в Эстонии немец фон Заукен, распространяя дезинформационные сведения, о которых «А-256» сообщал в декабре 1936 года в И НО НКВД, мог быть одновременно источником тех сведений, которые в свою очередь распространял Маазинг в беседах с Тупиковым.
Эпизод с военным атташе Тупиковым показывает активное стремление иностранных разведок внедрить в советские органы мысль о возможной измене Тухачевского и других. Есть все основания полагать, что руководитель эстонской военной разведки Маазинг служил звеном в передаче дезинформации советским органам со стороны зарубежных разведок. Вместе с тем этот эпизод говорит и об особом интересе Сталина и Ворошилова к «острым» сведениям о советских военачальниках. И хотя информация Маазинга не содержала каких-либо конкретных фактов, но, став достоянием Сталина, Ворошилова и Ежова, она могла ими приниматься во внимание и, видимо, наряду с другими подобными данными сыграла свою роль в развитии событий в Красной Армии.
Анализ архивных и агентурных материалов, которые оказались в настоящий момент доступными, в сопоставлении с версиями, излагаемыми в зарубежной литературе, позволяет сделать некоторые выводы.
1. Материалы дают основание отвергнуть обвинения Тухачевского и других в «заговоре» и «связях» с иностранными державами. Ни в одном источнике — архивном, агентурном, литературном — нет сколько-нибудь убедительных свидетельств виновности высших командиров Красной Армии в «измене». Наоборот, подавляющим большинством как открытых, так и секретных источников эта версия либо отвергается, либо игнорируется.
2. Вместе с тем материалы раскрывают широкую картину переплетения клеветы, интриг и провокаций, которые во взаимной борьбе и кооперации осуществляли на протяжении ряда лет и особенно в 1936-1937 гг. правящие круги и разведки капиталистических стран Европы. Они старались создать вокруг командования Красной Армии атмосферу подозрительности, стремились побудить Сталина устранить ведущих военачальников с тем, чтобы ослабить Советские вооружённые силы в критической международной ситуации предвоенных лет.
Непосредственным периодом «созревания и оформления» «дела» Тухачевского и других военачальников явился период с января по май 1937 года, когда поступление провокационных сведений из-за рубежа по различным каналам стало особенно частым и тревожным, совпав с фазой обострения политических событий внутри страны в 1937 году.
3. В настоящее время нет оснований признать за достоверную рассказанную бывшими германскими разведчиками версию о «фальшивках» Гейдриха, якобы осуществленную в начале 1937 г. Кроме некоторых литературных произведений самих гитлеровцев, нет иных доказательств в отношении этой операции гитлеровской разведки.
Вместе с тем в архивах содержится достаточно доказательств постоянной провокационной, дезинформационной деятельности гитлеровской разведки, проводимой в отношении Тухачевского и других крупных советских военачальников на протяжении ряда лет. Германские разведывательные органы при этом не только сами плели интриги вокруг Тухачевского и других, но всячески провоцировали на это французов, англичан, поляков, чехов, нагоняя на них страх угрозой заключения союза между СССР и Германией.
4. Архивные и другие материалы подтверждают, что многие дезинформационные сведения, провокационные слухи о советских военачальниках доходили до Сталина, Молотова, Ворошилова и Ежова, принимались ими в расчёт и, в той или иной степени, сыграли свою роль в процессе возникновения и созревания не только «дела» Тухачевского-Якира-Уборевича, но и «дел» в отношении тысяч командиров Красной Армии и Военно-Морского Флота.

VII. Массовые репрессии в отношении военных кадров

Как отмечалось выше, решения февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 года, требования Сталина и Молотова о «проверке» военного ведомства, выступления Сталина и Ворошилова в июне 1937 года на расширенном заседании Военного Совета при Наркоме обороны были восприняты органами НКВД как прямая директива по массовой чистке кадров армии и флота от имевшихся якобы там вредителей, шпионов и изменников.
Для осуществления этого коварного замысла был активно использован прошедший в июне 1937 года на основе сфабрикованных материалов судебный процесс над руководящими деятелями Красной Армии Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими. Невзирая на заслуги перед партией, государством и народом, арестам в 1937-1938 гг. были подвергнуты видные военачальники, командиры и политработники. Все они обвинялись в принадлежности к военно-фашистскому заговору, правотроцкистским и другим антисоветским организациям.
Арестованные по делу о военно-фашистском заговоре Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Фельдман, Примаков, Эйдеман, Путна, а также некоторые другие военачальники, будучи сломленными пытками, истязаниями, а некоторые уговорами и обещаниями сохранить жизнь, были вынуждены подписать ложные показания, в которых десятки, сотни лиц из числа командного и начальствующего состава Красной Армии перечислялись как заговорщики.
Лица из командно-начальствующего состава Красной Армии, на которых были получены вымышленные показания об их антисоветской деятельности, как правило, сразу же арестовывались. В результате применения к ним тех же незаконных методов от них добивались подписания протоколов допросов, в которых они в свою очередь оговаривали в преступной деятельности ещё более широкий круг военнослужащих Красной Армии. Все это и вело к невиданному размаху арестов и репрессий.
Уже через девять дней после суда над Тухачевским были арестованы как участники военного заговора 980 командиров и политработников, в том числе 29 комбригов, 37 комдивов, 21 комкор, 16 полковых комиссаров, 17 бригадных и 7 дивизионных комиссаров.
С ведома и разрешения Сталина органы НКВД по отношению к арестованным широко применяли физические меры воздействия, шантаж, провокации и обман, в результате чего добивались ложных показаний о «преступной деятельности» целого ряда видных военных работников, находившихся на свободе. Показания многих арестованных направлялись Сталину, который единолично, без какого-либо разбирательства, решал вопрос об аресте невинных людей.
Так, например, ознакомившись с протоколом допроса от 5 августа 1937 года арестованного зам, нач. Разведуправления РККА Александровского, Сталин написал Ежову:

«Арестовать: 1) Каширина. 2) Дубового. 3) Якимовича. 4) Дорожного (чекист). 5) И других (см. показания)».

В этом протоколе отметки «арестовать», «взять» были Сталиным сделаны против 30 фамилий.
При ознакомлении с протоколом допроса арестованного командующего войсками Харьковского военного округа командарма II ранга Дубового, который со слов других лиц назвал ряд военачальников, якобы состоявших в заговоре, Сталин единолично дал прямое указание об аресте 18 командиров, в числе которых были: командир корпуса Погребной, командиры авиационных и танковых бригад Бахрушин, Коган, Зима, Евдокимов и Карев, руководящие работники штабов Киевского и Харьковского военных округов.
В 1937 году был необоснованно арестован редактор газеты «Красная Звезда» армейский комиссар 2 ранга Ланда. На допросах в НКВД под воздействием истязаний Панда вынужден был дать о себе ложные показания и оговорить 90 человек руководящих политработников Красной Армии, которые якобы входили в состав военного заговора. В числе заговорщиков он назвал почти всех руководящих сотрудников редакции газеты «Красная Звезда», ряд членов военных советов округов, начальников политорганов, редакторов окружных газет. Назвал Ланда в числе заговорщиков и заместителя начальника Генштаба РККА Мерецкова.
Сталин, ознакомившись с протоколом допроса Ланды от 11 ноября 1937 года, написал на нем следующее:

«т. Смирнову (ПУР) и Щаденко.
Обратите внимание на показание Ланды. Видимо, все отмеченные (названные) в показании лица, пожалуй, за исключением Мерецкова и некоторых других — являются мерзавцами».


Почти все названные в показаниях Ланды лица были арестованы и осуждены.
Ежов 25 сентября 1937 г. сообщил Сталину о показаниях арестованного Акопова (секретарь ЦК КП Азербайджана), который назвал в числе шпионов многих военных. На письме Ежова Сталин написал:

«Тов. Ежов. Надо немедля арестовать всех названных Акоповым армян-военных (см. в тексте). И. Сталин».

В декабре 1937 года Ежов направил Сталину сообщение начальника Ростовского УНКВД, в котором приводились показания бывшего командира казачьего корпуса Косогова И.Г. (перед арестом он работал заместителем инспектора кавалерии РККА). На этом письме Сталин написал:

«т. Ежову. Нужно арестовать всех отмеченных Косоговым лиц. И. Ст.».

Значительное число военачальников было арестовано также и с санкции Ворошилова.
Так, 28 мая 1937 года НКВД СССР составил список работников Артуправления РККА, на которых имелись показания арестованных как на участников военно-троцкистского заговора. В этот список были включены помощник начальника Артиллерийского управления РККА комбриг Железняков и многие другие, всего 26 командиров Красной Армии. На списке имеется резолюция Ворошилова:

«Тов. Ежову. Берите всех подлецов. 28.V.1937 года. К. Ворошилов»

В августе 1937 года из Наркомата обороны Союза ССР в НКВД СССР было направлено следующее письмо об аресте ряда видных руководящих военных работников:

«Сообщаю резолюцию Народного Комиссара Обороны СССР на справках Леплевского (сотрудник НКВД СССР. — Примеч. наше):
1. О зам.нач. политуправления КВО (Киевского военного округа. — Примеч. наше) корпусном комиссаре Хорош М.Л.
«Арестовать. К. В.».
2. О командире-комиссаре 1-го кав. корпуса комдиве Демичеве «Арестовать. К.В.».
3. О нач. отдела связи КВО комбриге Игнатовиче Ю.И. «Арестовать. К.В.».
4. О командире 7-го кав. корпуса комдиве Григорьеве П.П. «Арестовать., K.B.».
5. О командире 58-й СД комбриге Капцевиче ГА. «Арестовать. К.В.».
6. О начальнике 2-го отдела штаба КВО полковнике Родионове М.А. «Арестовать. К.В.»


В данном случае без какого-либо разбирательства Ворошиловым были приняты решения об аресте 142 руководящих военных работников.
Активное участие в решении вопроса об арестах командиров и видных руководящих военных работников принимали в 1937-1938 годах начальник Управления НКО по начсоставу Щаденко, начальник Главного политического управления РККА Мехлис, заведующий ОРПО ЦК ВКП(б) Маленков.
В декабре 1937 и январе 1938 гг. НКВД СССР направил представление на имя Ворошилова об аресте ряда военачальников, в числе которых были член Военного совета Сибирского военного округа Юнг Н.А., член Военного совета Северо-Кавказского военного округа Сидоров, старший инспектор политуправления РККА дивизионный комиссар Индриксон Я.Г., зам, начальника политуправления СКВО корпусной комиссар Битте A.M., член Военного совета Уральского ВО Тарутинский А.В. и другие. На этих документах имеются резолюции Щаденко, Мехлиса и Маленкова об аресте названных выше лиц. Все они были арестованы и затем необоснованно осуждены.
В архивных материалах НКВД СССР и Наркомата обороны СССР нет точных статистических данных о числе арестованных военнослужащих за 1937-38 гг. Однако некоторые документы дают возможность определить размах этих репрессии в отношении военнослужащих.
Так, в справке Управления кадров РККА от 19 сентября 1938 года, направленной заместителю Наркома обороны Щаденко, указано, что число уволенных из армии офицеров в 1937-38 годах составило 36761 человека. В другом документе — «Справка-доклад о накоплении командных кадров РККА» от 21 марта 1940 года говорится, что «за 1937-1938 годы в связи с чисткой армии было арестовано, исключено из партии и таким образом выбыло из РККА — 35000, в том числе 5000 политсостава». Среди репрессированных были 3 заместителя наркома обороны, нарком Военно-Морского Флота, 16 командующих войсками военных округов, 25 их заместителей и помощников, 5 командующих флотами, 8 начальников военных академий, 25 начальников штабов округов, флотов и их заместителей, 33 командира корпуса, 76 командиров дивизий, 40 командиров бригад, 291 командир полка, два заместителя начальника Политуправления РККА, начальник политуправления ВМФ и ряд других видных политработников.
Из девяти военных работников (Ворошилов, Гамарник, Якир, Блюхер, Булин, Тухачевский, Егоров, Будённый и Уборевич), избранных 17-м съездом ВКП(б) в состав Центрального Комитета партии, семь человек в 1937-1938 гг. были объявлены врагами народа, участниками «военного заговора» и только Ворошилов и Будённый сохранили своё положение, хотя на Будённого органы НКВД тоже сфабриковали показания о принадлежности его к «заговору».
Среди членов ЦИК СССР, избранных на VII Всесоюзном съезде Советов, было 36 видных командиров и армейских политработников. Из этого числа 30 человек в 1937 г. были объявлены «врагами народа».
Из 108 членов Военного совета при НКО СССР к ноябрю 1938 года сохранилось от прежнего состава только 10 человек.
О характере и размерах репрессий, постигших командный, политический и другой начальствующий состав Красной Армии, говорил Ворошилов на заседании Военного совета при Народном Комиссариате Обороны Союза ССР 29 ноября 1938 года.

«Когда в прошлом году, — заявил он, — была раскрыта и судом революции уничтожена группа презренных изменников нашей Родины и РККА во главе с Тухачевским, никому из нас и в голову не могло прийти, не приходило к сожалению, что эта мерзость, эта гниль, это предательство так широко и глубоко засело в рядах нашей армии. Весь 1937 и 1938 годы мы должны были беспощадно чистить свои ряды, безжалостно отсекая заражённые части организма, до живого, здорового мяса, очищались от мерзостной предательской гнили…
Вы знаете, что собою представляла чистка рядов РККА… Чистка была проведена радикальная и всесторонняя… с самых верхов и кончая низами… Поэтому и количество вычищенных оказалось весьма и весьма внушительным. Достаточно сказать, что за все время мы вычистили больше 4 десятков тысяч человек. Эта цифра внушительная. Но именно потому, что мы так безжалостно расправлялись, мы можем теперь с уверенностью сказать, что наши ряды крепки и что РККА сейчас имеет свой до конца преданный и честный командный и политический состав».


Заявление Ворошилова относительно характера чистки армии являлось безответственным. Он клеветал на военнослужащих, называя их изменниками, скрыл от партии подлинную причину массовых репрессий, являясь сам одним из основных виновников этой трагедии.

а) Фабрикация обвинений на тт. Блюхера, Белова, Каширина, Алксниса, Дыбенко, Егорова, Федько и Ковтюха

Ранее указывалось, что для судебного рассмотрения дела о так называемом «военно-фашистском заговоре» было создано под председательством Ульриха Специальное судебное присутствие Верховного суда Союза ССР, в состав которого вошли крупнейшие деятели Советских вооружённых сил. Блюхер В.К., Белов И.П., Каширин Н.Д., Дыбенко П.Е., Алкснис Я.И., входившие в состав этого судебного присутствия, после суда над советскими военачальниками во главе с Тухачевским сами разделили их участь — были обвинены в участии в этом же заговоре и по сфальсифицированным материалам осуждены к расстрелу.
Вот некоторые данные об этих лицах и их участи:
БЛЮХЕР Василий Константинович, 1889 года рождения, русский, член КПСС с 1916 года, маршал Советского Союза, командующий Особой Краснознамённой Дальневосточной Армией, арестован 22 октября 1938 года.
В начале следствия Блюхер в приписываемых ему обвинениях виновным себя не признавал. Тогда против него были использованы ложные показания, полученные 10 сентября 1938 года от арестованного заместителя наркома обороны Федько И.Ф. Между ним и Федько 28 октября 1938 года была проведена очная ставка, на которой Федько заявил:

«Преступные антисоветские связи с Блюхером я установил в ноябре месяце 1935 года, когда работал Военный совет».

Эти и другие вымышленные показания Федько Блюхер на очной ставке отрицал, заявив:

«Как Вам не стыдно, Федько. Все, что сказал Федько, я категорически отрицаю».

В этот же день, 28 октября 1938 года была проведена очная ставка между Блюхером и арестованным членом Военного совета ОКДВА комкором Хаханьяном Г.Д. На очной ставке Блюхер отрицал утверждения Хаханьяна об антисоветской заговорщической деятельности. Допрос Блюхера и очные ставки с Федько и Хаханьяном проводил Берия, являвшийся в то время заместителем наркома внутренних дел СССР.
После того как проведённые очные ставки желаемых результатов не дали, Блюхер подвёргся страшным избиениям, мучительным пыткам. Гр-ка Русаковская И., которая в 1938 году содержалась в тюрьме с женой Блюхера — Кольчугиной-Блюхер, сообщила:

«Из бесед с Кольчугиной-Блюхер выяснилось, что причиной её подавленного настроения была очная ставка с бывшим маршалом Блюхером, который, по словам Кольчугиной-Блюхер, был до неузнаваемости избит и, находясь почти в невменяемом состоянии, в присутствии её… наговаривал на себя чудовищные вещи… Я помню, что Кольчугина-Блюхер с ужасом говорила о жутком, растерзанном виде, который имел Блюхер на очной ставке, бросила фразу: «Вы понимаете, он выглядел так, как будто побывал под танком».

Бывший начальник санчасти Лефортовской тюрьмы НКВД СССР Розенблюм в 1956 году сообщила в КГБ при Совете Министров СССР, что в конце 1938 года она оказывала медицинскую помощь находившемуся под стражей Блюхеру. На лице Блюхера имелись кровоподтёки, около глаза был огромный синяк. По заявлению Розенблюм, удар по лицу был настолько сильным, что в результате этого образовалось кровоизлияние в склеру глаза, и склера глаза была переполнена кровью.
В целях получения показаний о «преступной» деятельности Блюхер подвергался обработке во время нахождения в камере внутренней тюрьмы НКВД СССР. Вместе с ним в камеру был помещён арестованный начальник Управления НКВД по Свердловской области Дмитриев, имевший до ареста большой опыт по фальсификации дел. По заданию Берия он применял различного рода провокации с единственной целью — склонить Блюхера к самооговору. Дмитриев действовал уговорами, угрозами и шантажом, что видно из их беседы, записанной с помощью оперативной техники. Из этой записи также видно, что Блюхер подвергался избиениям и провокационной обработке со стороны Берия.
Вот, например, какой разговор между Блюхером и Дмитриевым, выступавшим в роли внутрикамерного агента, происходил 26 октября 1938 года:

Блюхер: Физическое воздействие… Как будто ничего не болит, а фактически всё болит. Вчера я разговаривал с Берия, очевидно, дальше будет разговор с Народным комиссаром.
Агент: С Ежовым?
Блюхер: Да. Ой, не могу двигаться, чувство разбитости.
Агент: Вы ещё одну ночь покричите, и будет всё замечательно.
Когда Блюхер возвратился с очередного допроса, дежурный из надзорсостава предупредил его, что он подлежит отправке в Лефортово.
Цеж.: Приготовьтесь к отъезду, через час вы поедете в Лефортово.
Блюхер: С чего начинать?
Цеж.: …Вам тов. Берия сказал, что от вас требуется, или поедете в Лефортово через час. Вам объявлено? Да?
Блюхер: Объявлено… Ну вот я сижу и думаю. Что же выдумать? Не находишь даже.
Агент: Вопрос решён раньше. Решение было тогда, когда вас арестовали. Что было для того, чтобы вас арестовать? Большое количество показаний. Раз это было — нечего отрицать. Сейчас надо найти смягчающую обстановку. А вы её утяжеляете тем, что идёте в Лефортово…
Блюхер: Я же не шпионил.
Агент: Раз люди говорят, значит, есть основания…
Блюхер: Я же не шпион.
Агент: Вы не стройте из себя невиновного. Можно прийти и сказать, что я подтверждаю и заявляю, что это верно. Разрешите мне завтра утром всё рассказать. И всё. Если вы решили, то надо теперь всё это сделать…
Блюхер: Меня никто не вербовал.
Агент: Как вас вербовали, вам скажут, когда завербовали, на какой почве завербовали. Вот это и есть прямая установка…
Блюхер: Я могу сейчас сказать, что я был виноват.
Агент: Не виноват, а состоял в организации…
Блюхер: Не входил я в состав организации. Нет, я не могу сказать…
Агент: Вы лучше подумайте, что вы скажете Берия, чтобы это не было пустозвоном… Кто с вами на эту тему говорил? Кто вам сказал и кому вы дали согласие?
Блюхер: Вот это письмо — предложение, я на него не ответил. Копию письма я передал Дерибасу (нач. УНКВД Хабаровского края. — Прим, наше).
Агент: Дерибас донёс… Вы должны сказать.
Блюхер: Что я буду говорить?
Агент: Какой вы чудак, ей-богу. Вы знаете (называет непонятную фамилию). Три месяца сидел в Бутырках, ничего не говорил. Когда ему дали в Лефортово — сразу сказал…
Блюхер: Что я скажу?
Агент: …Вы меня послушайте, я вас считаю японским шпионом, тем более что у вас такой провал. Я вам скажу больше, факт, доказано, что вы шпион. Что, вам нужно обязательно пройти камеру Лефортовской тюрьмы? Вы хоть думайте.


Из дальнейшей записи видно, что Блюхер ввиду нежелания дать ложные показания был направлен в Лефортовскую тюрьму.
Во время пребывания в Лефортовской тюрьме Блюхер подвёргся жестоким истязаниям, которые к нему применялись при личном участии Берия. Так, бывший зам, начальника Лефортовской тюрьмы, член КПСС Харьковец в 1957 году сообщил:

«Применение физических методов воздействия при допросах заключённых началось при Ежове, который лично подавал пример следователям. Узаконилось это и широко стало применяться при Берия. Я однажды лично был свидетелем, как он с Кобуловым в своём кабинете избивали резиновой дубинкой заключённого Блюхера».

О творившемся беззаконии написал в 1957 году бывший начальник Лефортовской тюрьмы член КПСС Зимин:

«Часто на допросы приезжали и наркомы НКВД, как Ежов, так и Берия, причём и тот, и другой также применяли избиение арестованных. Я лично видел — Ежов избивал арестованную Каплан, как Берия избивал Блюхера, причём он не только избивал его руками, но с ним приехали какие-то специальные люди с резиновыми дубинками, и они, подбадриваемые Берия, истязали Блюхера, причём он сильно кричал: «Сталин, слышишь ли ты, как меня истязают». Берия же в свою очередь кричал: «Говори, как ты продал Восток».

В результате издевательств и насилия, применяемых Берия и его сподручными к Блюхеру, он вынужден был оговорить себя и заявить о связях с правотроцкистской организацией.
Во время нахождения под стражей 9 ноября 1938 года Блюхер умер. Как указано в акте судебно-медицинского исследования трупа, причиной смерти явилась закупорка лёгочной артерии тромбом, образовавшимся в венах таза.
О смерти Блюхера было сообщено Сталину, однако он не принял мер к выяснению обстоятельств расследования его дела и действительных причин смерти Блюхера, а дал указание подвергнуть тело кремации. Бывший сотрудник НКВД СССР Головлев в 1963 году сообщил:

«В нашем присутствии Берия позвонил Сталину, который предложил ему приехать в Кремль. По возвращении от Сталина Берия пригласил к себе Меркулова, Миронова, Иванова и меня, где он нам сказал, что Сталин предложил отвезти Блюхера в Бутырскую тюрьму для медосвидетельствования и сжечь в крематории».

Блюхер с 1917 года находился на командных постах Советской Армии, известен как легендарный полководец гражданской войны, награждён четырьмя орденами боевого Красного Знамени, которые имеют №№1, 10,11 и 45, орденом Красной Звезды №1, двумя орденами Ленина. На 17-м съезде партии Блюхер был избран кандидатом в члены ЦК КПСС. Реабилитирован Блюхер в 1956 году.

БЕЛОВ Иван Панфилович — командующий войсками Белорусского военного округа, командарм 1-го ранга, был арестован 7 января 1938 года.
Как видно из объяснений бывшей стенографистки НКВД СССР Тимофеевой, Белов в её присутствии допрашивался лично Сталиным в здании ЦК ВКП(б), но тогда он виновным себя ни в чем не признал. После этого Белову 7 января 1938 года в присутствии Сталина, Молотова, Ворошилова и Ежова была дана очная ставка с арестованным заместителем начальника Политуправления РККА Були-ным и начальником Разведупра РККА Урицким, которые «изобличали» его в антисоветской деятельности. Белов вновь отрицал вину, однако на следующий же день под воздействием истязаний, угроз, шантажа и обещаний он вынужден был написать следующее заявление:

«Я вчера во время очной ставки совершил новое тяжёлое преступление, обманув руководителей Советского правительства. Мне особо тяжело писать об этом после того, как я имел полную возможность в присутствии Сталина, Молотова, Ворошилова и Ежова честно раскаяться и рассказать всю правду, как бы тяжела она ни была, о моей преступной деятельности против Родины и советского народа».

Имеющиеся материалы показывают, что это заявление Белова является самооговором, а очные ставки в присутствии членов правительства — один из способов использования заключённого для ложного самооговора и необоснованных обвинений других лиц. Говоря об этих очных ставках, заместитель наркома внутренних дел Фриновский, будучи в 1939 году арестованным, писал:

«Как подготовлялись арестованные к очным ставкам и особенно к очным ставкам, которые проводились в присутствии членов правительства?
Арестованных готовили специально… По существу происходил сговор и репетиция предстоящей очной ставки. После этого арестованного вызывал к себе Ежов или делал вид, что он случайно заходил в комнату следователя, где сидел арестованный, и говорил с ним о предстоящей ставке, спрашивал — твёрдо ли он себя чувствует, подтвердит ли, и между прочим вставлял, что на очной ставке будут присутствовать члены правительства… Как пример можно привести подготовку очной ставки Урицкого (начальник Раэведупра) с Беловым (командующий Белорусским военным округом). Урицкий отказался от показаний на Белова при допросе его Ежовым. Не став с ним ни о чём разговаривать, Ежов ушёл, а спустя несколько минут Урицкий через Николаева извинился перед Ежовым и говорил, что он «смалодушничал».


В личной записной книжке Ежова, хранящейся в архиве ЦК КПСС, имеется пометка о необходимости избиения арестованного Урицкого. Это было основной причиной того, почему Урицкий дал ложные показания в отношении Белова. Ложными являются и показания Бу-лина об антисоветской деятельности Белова, которые он дал 3 января 1938 года, а затем их подтвердил на очной ставке с Беловым 7 января 1938 года в присутствии Сталина и других членов Политбюро ЦК ВКП(б). Об этом 24 июня 1938 года Булин прямо заявил на допросе:

«В контрреволюционной организации и в антисоветском военном заговоре я не состоял. Мои показания от 3 января 1938 г. вымышленные… Меня мучает совесть, что я оклеветал себя и честных, преданных партии людей».

28 июня 1938 года была повторно произведена очная ставка между Булиным и Беловым, причём Булин на этой очной ставке заявил о том, что он оклеветал себя и Белова. Белов же, доведённый к тому времени истязаниями до отчаяния, признал, что он и Булин занимались совместной преступной деятельностью. Булин, отвергая это, заявил:

«…В своих показаниях я оклеветал себя и Белова… Никогда никаких антисоветских разговоров с Беловым не было… Он говорит неправду, так же, как я сам себя оговорил и других, о чём я уже сделал заявление Правительству».

В судебном заседании Белов заявил, что хочет сделать важное сообщение Сталину, однако он был лишён этой возможности. Бывший начальник Особого отдела НКВД СССР Фёдоров, арестованный в 1939, году, по этому поводу писал:

«Белов на Военной коллегии вручил прокурору записку о том, что он имеет заявление И. В. Сталину государственной важности… При расстреле Белова, Ткалуна и других присутствовал лично нарком Ежов, он каждого спрашивал, нет ли чего сказать. Белов ответил, что нет, теперь уже здесь нечего».

Арестованный в 1938 году сотрудник НКВД СССР Шапиро об этом показал:

«После заседания Военной коллегии Белов (быв, команд. Белорусок, воен, округом) подал через председателя суда Ульриха заявление на имя тов. Сталина, в котором он просил уделить ему несколько минут для передачи чрезвычайно важного сообщения государственного значения».

Как сообщил далее Шапиро, Ежов срочно потребовал из Военной коллегии это заявление Белова и оставил его у себя, не доложив о нём Сталину. Белов же в день вынесения приговора был расстрелян. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 26 ноября 1955 года Белов И.П. посмертно реабилитирован.
КАШИРИН Николай Дмитриевич — командарм 2-го ранга, член КПСС с 1918 года, был арестован 19 августа 1937 года. До ареста Каширин был начальником Управления боевой подготовки РККА. Как уже отмечалось, указание об аресте Каширина было дано лично Сталиным.
23 августа 1937 года Каширин под принуждением написал заявление на имя Ежова, в котором признавал своё участие в антисоветском правотроцкистском заговоре. В феврале 1938 года от него было получено заявление о том, что маршал Советского Союза Егоров возглавлял военную группировку правых, проводившую подрывную работу в контакте с «военным заговором» Тухачевского. В числе участников группировки правых Каширин, со слов Егорова, назвал Будённого, Белова, Дыбенко, Халепского и других.
В целях изобличения Егорова в принадлежности к антисоветской организации 26 февраля 1938 года Каширину в присутствии Молотова и Ворошилова была дана очная ставка с Егоровым, который ещё не был арестован. На этой очной ставке, вопреки ожиданиям получения изобличающих Егорова показаний, Каширин сделал заявление о том, что сам он не был участником какой-либо антисоветской организации, что в застенках НКВД содержится много невинных командиров, которые под воздействием репрессий дают ложные показания, и что его показания в отношении Егорова ложны. Тогда же Каширин заявил Ворошилову:

«Не верьте ничему, что бы я ни писал в своих дальнейших показаниях».

Следствие по делу Каширина вёл сотрудник Особого отдела НКВД СССР Ушаков, известный как грубый фальсификатор, применявший зверские приёмы при расследовании ряда дел (21 января 1940 года осуждён к расстрелу). Будучи в 1939 году арестованным, Ушаков на очной ставке с арестованным Фриновским подтвердил тот факт, что Каширин в присутствии Молотова и Ворошилова заявил об избиениях невинно арестованных советских командиров:

«Каширин заявил, что никакого военного заговора нет, арестовывают зря командиров. Я вам говорю это, как заявил Каширин, не только от своего имени, но по камерам ходят слухи от других арестованных, что вообще заговора нет. На вопрос Ворошилова Каширину, почему же вы дали такие показания, Каширин ответил, указывая на меня, что он меня припирает показаниями таких людей, которые больше, чем я. При этом он добавил, что на двух допросах его били».

Об этом же факте рассказал на допросе и Фриновский.

«Было решено, — говорил он, — устроить очные ставки ряду арестованных, которые давали показания на Егорова, в частности и Каширину с Егоровым, который ещё не был арестован. Эта очная ставка должна была проводиться Ежовым в присутствии Молотова и Ворошилова в кабинете у Ежова. Первым был вызван Каширин. Егоров уже сидел в кабинете. Когда Каширин вошёл и увидел Егорова, он попросил, чтобы его выслушали предварительно без Егорова. Егорова попросили выйти, и Каширин заявил, что показания на Егорова им были даны под физическим воздействием следствия, в частности находящегося здесь Ушакова».
Сообщение Каширина об истязаниях, которым подвергаются военные, было оставлено без внимания, а сам Каширин был вновь подвергнут избиениям. В результате 3 апреля 1938 года он написал письмо Ежову, в котором своё заявление на очной ставке с Егоровым осудил как провокационное. Он вновь подтвердил свои показания о своей принадлежности к военному заговору. В этом заявлении Каширин вынужден был написать следующее:

«Прошло уже больше месяца с того момента, когда я 26 февраля с.г. сделал Вам и находящемуся у Вас в кабинете Народному комиссару Обороны Советского Союза маршалу Ворошилову К.Е. провокационное заявление, направленное на дискредитацию органов НКВД… Моё провокационное заявление о том, что я не являюсь участником заговора, а в НКВД существует застенок, в котором содержится много невинных командиров, не было случайным и неожиданным. Наоборот, оно сложилось у меня уже давно и вытекало из моего непримиримого враждебного отношения к Советской власти…
Но вот когда 26 февраля с.г. Вы и Нарком обороны вызвали меня на очную ставку с Егоровым, я решил осуществить свой провокационный план и продумал его с возможной полнотой и деталями с тем, чтобы придать моему провокационному заявлению возможно более убедительный характер.
И тогда я пришёл к следующим основным решениям:
а) Сказать о себе, что не был участником контрреволюционного заговора, и отказаться от всех своих прошлых показаний и тем самым опорочить их.
б) Сказать, что НКВД арестовано много невинных командиров, которые якобы под влиянием репрессий дают друг на друга ложные показания.
В этом направлении я примерно и сделал своё гнусное провокационное заявление Вам и Народному комиссару обороны Ворошилову».


14 июня 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР Каширин Н.Д. осуждён к расстрелу. Реабилитирован Каширин определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 1.9.1956 года.
АЛКСНИС Яков Иванович, латыш, член КПСС с 1916 года, командарм 2-го ранга, начальник ВВС Красной Армии, был арестован в ноябре 1937 года, а 28 июля 1938 года Военной коллегией Верховного суда СССР осуждён к расстрелу.
Гибель Алксниса — прямое следствие провокаций, осуществлённых в период культа личности Сталина в отношении граждан некоторых национальностей, проживавших в СССР. Представляют интерес в этом отношении показания бывшего начальника УНКВД Московской области Радзивиловского, который в 1939 году писал:

«…Я спросил Ежова, как практически реализовать его директиву о раскрытии антисоветского подполья среди латышей. Он мне ответил, что стесняться отсутствием конкретных материалов нечего, а следует наметить несколько латышей из числа членов ВКП(б) и выбить из них необходимые показания. С этой публикой не церемоньтесь, их дела будут рассматриваться альбомным порядком. Надо доказать, что латыши, поляки и др., состоящие в ВКП(б), — шпионы и диверсанты… Выполняя это указание Ежова, — сообщил Радзивиловский, — я и все другие начальники УНКВД сделали одно из самых чёрных дел — огульно уничтожая каждого из числа латышей, поляков и др, национальностей, входивших в ВКП(б). Все показания об их якобы антисоветской деятельности получались, как правило, в результате истязаний арестованных, широко применявшихся как в центральном, так и в периферийных аппаратах НКВД».

Находясь под следствием и будучи подвергнут истязаниям, Алкснис дал ложные показания о шпионской связи с начальником штаба латвийской армии Гартманисом и о своей принадлежности к антисоветской организации. Этого самооговора оказалось достаточно для физического уничтожения Алксниса — одного из видных деятелей Красной Армии.
20 декабря 1940 года после восстановления Советской власти в Латвии Гартманисбыл арестован. Органы НКВД пытались получить от Гартманиса показания о якобы имевшей место шпионской связи между ним и Алкснисом, однако он это категорически отрицал. В судебном заседании 7 июня 1941 года Гартманис, например, заявил:

«Я занимал ряд ответственных должностей в латвийской армии, но никогда не вёл враждебной политики против СССР… Показания Берзина, Алксниса мне непонятны, так как я с ними никакой связи не имел, и в то время, на которое они ссылаются в своих показаниях, я не имел никакого отношения в разведке».

Об избиениях Алксниса в процессе следствия сообщил в 1954 г. бывший сотрудник НКВД Эдлин:

«…Когда я проходил по коридору тюрьмы, то из одной из комнат слышал душераздирающий крик Алксниса, которого там избивали несколько человек…»

Как теперь установлено, Алкснис был расстрелян по списку, утверждённому Сталиным и Молотовым. В 1956 г. Алкснис реабилитирован.
ДЫБЕНКО Павел Ефимович, командарм 2-го ранга, член КПСС с 1912 года, 28 февраля 1938 года был арестован. Дыбенко являлся активным участником Октябрьской революции и гражданской войны, за заслуги перед государством награждён тремя орденами Красного Знамени. Перед арестом он был командующим войсками Ленинградского военного округа.
Аресту Дыбенко предшествовало снятие его с поста командующего военным округом на основании постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 25 января 1938 года. В этом постановлении, подписанном Сталиным и Молотовым, сказано:

«…СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают установленным, что:
а) т. Дыбенко имел подозрительные связи с некоторыми американцами, которые оказались разведчиками, и недопустимо для честного советского гражданина использовал эти связи для получения пособия живущей в Америке своей сестре.
б) СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают также заслуживающим серьёзного внимания опубликованное в заграничной прессе сообщение о том, что т. Дыбенко является немецким агентом. Хотя это сообщение опубликовано во враждебной белогвардейской прессе, тем не менее нельзя пройти мимо этого, так как одно такого же рода сообщение о бывшей провокаторской работе Шеболдаева при проверке оказалось правильным.
в) т. Дыбенко вместо добросовестного выполнения своих обязанностей по руководству округом систематически пьянствовал, разложился в морально-бытовом отношении, чем давал очень плохой пример подчинённым.
Ввиду всего этого СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляют:
1. Считать невозможным дальнейшее оставление т. Дыбенко на работе в Красной Армии.
2. Снять т. Дыбенко с поста командующего Ленинградским военным округом и отозвать его в распоряжение ЦК ВКП(б).
3. Предложить т. Маленкову внести свои предложения о работе т. Дыбенко вне военного ведомства.
4. Настоящее постановление разослать всем членам ЦК ВКП(б) и командующим военными округами».


В ответ на это постановление Дыбенко 30 января 1938 года обратился к Сталину с письмом, в котором отвергал выдвинутые против него измышления. Отрицая преступную связь с американцами, Дыбенко изложил обстоятельства его встреч с официальными американскими представителями, с которыми он, являясь командующим округом, имел общение в присутствии сотрудников госбезопасности и МИД СССР. Дыбенко также опровергал как провокацию со стороны белогвардейской эмиграции сообщение иностранной прессы, поместившей заявление Керенского о связи Дыбенко с германской разведкой.
Далее Дыбенко писал:

«Я понимаю, что я не буду возвращён в армию, но я прошу, и я на это имею право, дать мне возможность остаток моей жизни отдать целиком и полностью делу строительства социализма в нашей стране, быть до конца преданным солдатом ленинско-сталинской партии и нашей Родины».

Однако все эти доводы Дыбенко остались без рассмотрения, и он оказался в списке лиц, которые по прямому указанию Сталина и Молотова должны были быть приговорены к расстрелу. Дело на Дыбенко было формально рассмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР в течение 20 минут, и его расстрел был оформлен 29 июля 1938 г. соответствующим приговором. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 16 мая 1956 года Дыбенко П.Е. реабилитирован.
Таким образом, в 1938 году из восьми членов Специального судебного присутствия Верховного суда СССР, которое рассматривало дело Тухачевского, Якира, Уборевича и других, были физически уничтожены пять человек, а на остальных трёх членов суда были получены показания, что и они являлись «врагами народа».
В 1938 году был арестован заместитель наркома обороны, маршал Советского Союза ЕГОРОВ Александр Ильич. Этому аресту предшествовало следующее. В декабре 1937 года на имя Ворошилова от Щаденко и Хрулёва поступили доносы о том, что Егоров в беседе с ними во время ужина высказал недовольство неправильным освещением и умалением его, Егорова, роли в период гражданской войны и незаслуженным возвеличиванием роли Сталина и Ворошилова.
Для решения судьбы Егорова этого оказалось достаточно. Так, 25 января 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли следующее постановление (протокол №57):

«СНК СССР и ЦК ВКП(б) устанавливают, что
а) первый заместитель Народного комиссара обороны СССР т. Егоров А. И, в период его работы на посту начальника Штаба РККА работал крайне неудовлетворительно, работу Генерального штаба развалил, передоверив её матерым шпионам польской, немецкой и итальянской разведок Левичеву и Меженинову. СНК СССР и ЦК ВКП(б) считают подозрительным, что т. Егоров не только не пытался контролировать Левичева и Меженинова, но безгранично им доверял, состоял с ними в дружеских отношениях.
б) т. Егоров, как это видно из показаний арестованных шпионов Белова, Гринько, Орлова и других, очевидно, кое-что знал о существующем в армии заговоре, который возглавлялся шпионами Тухачевским, Гамарником и другими мерзавцами из бывших троцкистов, правых, эсеров, белых офицеров и т.п. Судя по этим материалам, т. Егоров пытался установить контакт с заговорщиками через Тухачевского, о чем говорит в своих показаниях шпион из эсеров Белов.
в) т. Егоров безосновательно, не довольствуясь своим положением в Красной Армии, кое-что зная о существующих в армии заговорщических группах, решил организовать и свою собственную антипартийного характера группу, в которую он вовлёк т. Дыбенко и пытался вовлечь в неё т. Будённого.
На основании всего указанного СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляют:
1. Признать невозможным дальнейшее оставление т. Егорова А.И. на руководящей работе в Центральном аппарате Наркомата обороны ввиду того, что он не может пользоваться полным политическим доверием ЦК ВКП(б) и СНК СССР.
2. Освободить т. Егорова от работы заместителя наркома обороны.
3. Считать возможным в качестве последнего испытания предоставление т. Егорову работы командующего одного из неосновных военных округов.
Предложить т. Ворошилову представить в ЦК ВКП(б) и СНК СССР свои предложения о работе т. Егорова.
4. Вопрос о возможности оставления т. Егорова в составе кандидатов в члены ЦК ВКП(б) поставить на обсуждение очередного Пленума ЦК ВКП(б).
5. Настоящее постановление разослать всем членам ЦК ВКП(б) и командующим военными округами.
Пред. СНК СССР — Молотов. Секретарь ЦК — Сталин».


На основании этого постановления Егоров был снят с поста зам, наркома обороны и до ареста в течение двух месяцев находился не у дел. К этому времени в распоряжении органов НКВД уже были показания ряда арестованных о принадлежности Егорова к антисоветской организации. Ещё до ареста Егорова, ему в присутствии Ворошилова были даны очные ставки с арестованными Беловым, Грязновым, Се-дякиным и Гринько. Все они дали ложные показания в отношении Егорова. Лишь арестованный Каширин, как указывалось выше, в присутствии Ворошилова отказался от прежних вымышленных признаний, заявив, что все командиры дают ложные показания под воздействием невыносимых пыток и истязаний.
На очных ставках Егоров отрицал выдвинутые против него обвинения. Кроме того, Егоров направил 2 марта 1938 г. на имя Сталина письмо, в котором разоблачал лживые утверждения Гринько, Седякина, Белова и Грязнова о якобы его вражеской деятельности. Егоров писал:

«Я заявляю ЦК ВКП(б), Политбюро, как высшей совести нашей партии, и Вам, тов. Сталин, как вождю, отцу и учителю, и клянусь своей жизнью, что если бы я имел хоть одну йоту вины в моем политическом соучастии с врагами народа, я бы не только теперь, а на первых днях раскрытия шайки преступников и изменников Родины пришёл бы в Политбюро и к Вам лично, в первую голову, с повинной головой в своих преступлениях и признался бы во всём.
Но у меня нет за собой, на моей совести и душе никакой вины перед партией и Родиной, как и перед Красной Армией, вины в том, что я их враг, изменник и предатель…
Но я ещё раз со всей искренностью докладываю и прошу Политбюро и Вас, тов. Сталин, верить мне, что я лично никогда и ни с кем из преступной шайки врагов народа, предателей и изменников Родины и шпионов не был ни в какой политической связи, а все 20 лет пребывания в рядах партии и Красной Армии был всегда верным и преданным сыном и бойцом нашей великой партии Ленина-Сталина, нашей могучей Родины, нашей доблестной Красной Армии и нашего народа».


Несмотря на это, опросом членов и кандидатов ЦК ВКП(б) 28 февраля — 2 марта 1938 г. было принято следующее постановление Пленума ЦК ВКП(б):

«О тов. ЕГОРОВЕ.
Ввиду того, что, как показала очная ставка т. Егорова с арестованными заговорщиками Беловым, Грязновым, Гринько, Седякиным, т. Егоров оказался политически более запачканным, чем можно было бы думать до очной ставки, и, принимая во внимание, что жена его, урождённая Цешковская, с которой т. Егоров жил душа в душу, оказалась давнишней польской шпионкой, как это явствует из её собственного показания, ЦК ВКП(б) признает необходимым исключить т. Егорова из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б).
Секретарь ЦК — И. Сталин».


Вскоре же Егоров был арестован и в результате применения к нему физических методов воздействия вынужден был дать вымышленные показания о своей антисоветской деятельности. Кроме того, он оговорил целый ряд военнослужащих.
Как видно из сообщения бывшего сотрудника НКВД СССР Казакевича, участвовавшего в следствии по делу Егорова, Ежов дал обещание Егорову сохранить жизнь в случае, если тот раскается и вскроет преступную деятельность других лиц. Однако это обещание было очередной провокацией Ежова. 23 февраля 1939 года, в день годовщины Красной Армии, один из её ветеранов, активный участник и герой гражданской войны Егоров был расстрелян. Талантливый полководец Егоров в период гражданской войны командовал Южным фронтом, был одним из первых маршалов Советского Союза, на 17-м съезде партии избран кандидатом в члены ЦК ВКП(б), его деятельность была отмечена двумя орденами Красного Знамени.
Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 14 марта 1956 года Егоров А.И. реабилитирован.
ФЕДЬКО Иван Фёдорович — заместитель наркома обороны Союза ССР, член ВКП(б) с 1917 года, награждённый четырьмя орденами Боевого Красного Знамени, был арестован 7 июля 1938 года. Ещё до ареста, в апреле 1937 года ему в присутствии Сталина были даны очные ставки с арестованными Халепским, Урицким и Беловым. На этих очных ставках названные лица подтвердили ложные показания, полученные от них в отношении Федько работниками НКВД СССР. Тогда Федько 1 мая 1938 года обратился с письмом к Сталину, в котором писал:

«Величайшая трагедия совершилась в моей жизни честного большевика. В моё сознание не вмещается представление о том, что я оказался под тягчайшим подозрением, что я являюсь предателем партии и Родины и военным заговорщиком, что я обманул своих избирателей. Что может быть чудовищнее совершившегося события для меня, которому Вы, партия и тов. Ворошилов оказали величайшее доверие. Это самое тяжёлое, что заставляет сжиматься до острой боли моё сердце…
Вся моя трагедия заключается в том, что я искусно оклевётан и мне трудно с полной убедительностью доказать, что я являюсь абсолютно честным и преданным партии большевиком…
Я мог, если бы не имел большевистской совести, во имя спасения своего благополучия, пойти на признание чудовищной клеветы на меня, но это привело бы к тому, что этот шпион мог бы с большим основанием и доверием к его показаниям впредь оклеветать ещё не одного честного человека…
Вы мне, тов. Сталин, сказали после очной ставки, «что мне стыдно сознаться, и это по-человечески понятно». Нет, т. Сталин, я ни на минуту не поколебался бы, если хоть в малейшей степени подозревал бы о существовании военного заговора и тем более если бы принимал в нем участие. 1 мая 1938 года. Федько.
Я прошу, если у Вас будет время, принять меня по моему делу. Ф.».


Через два месяца, продолжая находиться в той же обстановке политического недоверия и связанных с ней тяжёлых моральных переживаний, Федько в поисках правды ещё раз обратился с письмом к Сталину, Ворошилову и Ежову. В письме он писал:

«Будучи поставлен гнуснейшей и нарастающей клеветой врагов и ошибкой следствия в положение человека, коему предъявляется тягчайшее обвинение в участии в к.-р, заговоре, я не вижу другого выхода, как требовать своего ареста, так как мне подсказывают моя совесть и верность партии.
Я хочу быть до конца большевиком и пойти в тюрьму для того, чтобы разоблачить вражескую борьбу за дискредитацию оставшихся верных людей нашей партии. Никакие моральные и физические испытания меня не страшат. Мой долг честного до конца человека — помочь следствию разоблачить манёвр врагов, и с моей стороны было бы трусостью не поступить так и этим дать возможность продолжить врагам вести свою подлую борьбу. 30.VI.1938 г. Федько».


Убедившись, что и это его письмо не вернуло доверие руководителей партии и правительства, Федько решил обратиться в НКВД СССР с целью установления его невиновности и просил Ворошилова организовать ему встречу с Ежовым. Как сообщил в 1961 году бывший адъютант Ворошилова — Хмельницкий, Ворошилов отговаривал Федько от посещения НКВД, заявив следующее:

«Не надо ходить к Ежову… Вас там заставят написать на себя всякую небылицу. Я прошу Вас, не делайте этого».

Когда же Федько, настаивая на встрече с Ежовым, дал Ворошилову слово ничего не подписывать, последний заявил:

«Вы плохо знаете обстановку, там все признаются, не надо вам ехать туда, прошу Вас».

Будучи арестованным в июле 1938, года, Федько на третий день после ареста, не выдержав пыток и истязаний, написал заявление на имя Ежова, в котором указывал, что в 1932 году он был вовлечён Беловым в заговор правых и, кроме того, знал об антисоветской организации, руководимой Тухачевским.
В каких условиях велось следствие по делу Федько, можно судить по письмам бывшего начальника Особого отдела НКВД СССР Фёдорова в адрес Фриновского. В июле 1938 года Фёдоров писал:

«Последние дни у меня в работе особое напряжение — арестовали Федько, — который только сегодня стал давать показания, и то у меня нет уверенности в том, что он от них не откажется. Федько оказался арестованным совершенно исключительно…
10-го числа Николай Иванович поднялся ко мне и провёл у меня часов пять с половиной — допрашивали Федько, Егорова, сделали очную ставку между Федько и Егоровым. Позавчера я провёл с Федько очные ставки, на которых арестованные Егоров, Урицкий, Хороши-лов, Погребной, Смирнов П. А, и Белов изобличали Федько, но он от всего отказывался… Я ему дал указанные выше очные ставки, отправил в Лефортово, набил морду, посадил в карцер. В своих сегодняшних показаниях он называет Мерецкова, Жильцова и ещё нескольких человек. Держался возмутительно. А сегодня заявил, что он благодарит следствие за то, что его научили говорить правду».


26 февраля 1939 года Военной коллегией Верховного суда СССР по ложным обвинениям в принадлежности к контрреволюционной организации правых и участии в военно-фашистском заговоре Федько был осуждён к расстрелу. 26 мая 1956 года определением Военной коллегии он реабилитирован.
КОВТЮХ Епифан Иванович — Армейский инспектор Белорусского военного округа, комкор, член ВКП(б) с 1918 г., член ВЦИК, награждённый тремя орденами Красного Знамени, активный участник и герой гражданской войны. Был арестован в августе 1937 года.
В процессе следствия к Ковтюху применялись страшные пытки с целью вынудить его дать ложные показания о себе и в отношении других невинных советских граждан. Бывший сотрудник НКВД СССР Казакевич в 1955 г. по этому поводу сообщил:

«В 1937 или 1938 годах я лично видел в коридоре Лефортовской тюрьмы, как вели с допроса арестованного, избитого в такой степени, что его надзиратели не вели, а почти несли. Я спросил у кого-то из следователей: кто этот арестованный? Мне ответили, что это комкор Ковтюх, которого Серафимович описал в романе «Железный поток» под фамилией Кожух».

Однако Ковтюх мужественно перенёс эти истязания, отрицал предъявленные ему обвинения и не дал ложных показаний. В то же время он написал письма на имя Сталина и Калинина, в которых заявил о своей полной невиновности и просил освободить его от незаслуженных обвинений.
В письме на имя Калинина Ковтюх, в частности, писал:

«…Вот скоро 2 месяца, я с больным сердцем, желудком и крайне психически расстроен, нахожусь в одиночке Лефортовской тюрьмы. За что погибаю и зачем такая жестокая расправа со мной — не знаю… Мои боевые дела, как я дрался за советскую власть, Вам хорошо известны, о них знает весь народ нашей социалистической родины. Я командарм того славного похода, который правдиво описал в своём «Железном потоке» А. Серафимович. Я тот Кожух, который с 60-тысячной массой бойцов, беженцев, их жён и детей, полураздетыми, полуголодными, недостаточно вооружёнными совершили пятисотверстный поход, перевалив через Кавказский хребет, и вывел эту армию из вражеского окружения. Я командовал той дивизией, которая ночной атакой освободила Сталинград от белых. Я командир красного десанта, который был послан в тыл белых почти на верную гибель, но не погиб, а блестяще выполнил свою задачу. Кроме того, я многими десятками боёв руководил и поражений не имел. Эти славные боевые дела наш социалистический народ не забудет никогда…»

В судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР от 28 июня 1938 года Ковтюх отвёрг приписанные ему обвинения, однако, несмотря на это, он был приговорён к расстрелу и 29 июня 1938 года расстрелян. В настоящее время Ковтюх реабилитирован.

б) О личном участии Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича и Ежова в расправе над военными кадрами

Как отмечалось ранее, массовые аресты военнослужащих повсеместно сопровождались применением мер физического воздействия и истязаний с единственной целью — получение вымышленных показаний. Об этих порочных методах было известно Сталину, Ворошилову и Молотову из поступавших к ним писем, жалоб и заявлений. Однако никаких мер по предотвращению массового уничтожения кадров Красной Армии ими не принималось.
О массовых арестах, применении пыток, истязаний и физического воздействия к арестованным военнослужащим писал, например, в своём письме сотрудник Особого отдела НКВД по Забайкальскому военному округу Зиновьев.
В письме на имя зам. Наркома внутренних дел СССР от 28 июня 1938 года он указывал:

«Примерно 7 месяцев тому назад у нас в аппарате Особого отдела ЗабВО привита другая практика — теория, бить можно кого угодно и как угодно…
Большое количество арестованных по военно-троцкистскому заговору при допросах подвергалось избиению, посадке «на кол», приседанию, стойке в согнутом положении, головой под стол.
Я лично считал и считаю сейчас, что такие методы допроса неправильные, ибо они не только наши органы компрометируют, показывают нашу слабость и неумение разоблачить на следствии иначе врага, но и способствуют врагу нас провоцировать, давать ложные показания, клеветать на честных людей…
Настоящим письмом докладываю Вам, что избивали многих, трудно сказать сколько, скажу только, что из 168 человек, дела на которых уже Вам доложены, больше трети в той или иной степени подвергли избиению, в том числе и больших людей: Гребенник — бывший нач. ПУОКРА, Невраев — бывший зам, нач. ПУОКРА… и ряд других. Били по разным причинам: не даёт показаний, отказывается от показаний, не хочет свои показания подтверждать на очной ставке».


Письмо Зиновьева, конечно, не повлияло на положение дел в органах НКВД, но автор этого письма в 1939 году сам был арестован и осуждён к расстрелу.
О существовании произвола и беззакония сообщали безвинно арестованные военнослужащие Буенко, Баранов и Козловский, которым удалось через родственников направить в Политбюро ЦК ВКП(б) телеграмму:

«Москва, ЦК ВКП(б), Политбюро.
Избиениями, провокациями, тюремным режимом доведены до тяжёлого состояния. Двум из нас второй год создают провокационные дела. Не видно конца. Каждый из нас знает много фактов о преступлениях некоторых работников НКВД, прокуратуры. До настоящего времени угрозами требуют признания в необоснованных обвинениях. Нет законной объективности. Защищаться не дают. Писать жалобы в правительственные органы запрещено. Пишем кровью на тряпке. Надзора прокуратуры нет. Просим вмешательства ЦК.
Мы бывшие члены ВКП(б) — Буенко, Баранов, Козловский.
г. Хабаровск. 27.IV. 1939 года».


Как говорилось выше, на коронацию английского короля вместо Тухачевского ездил в Лондон заместитель наркома обороны, начальник Военно-Морских Сил СССР флагман флота 1-го ранга ОРЛОВ Владимир Митрофанович. Вскоре после поездки в Англию он был арестован. На следствии Орлов подвёргся избиениям и шантажу, о чем он написал в заявлении на имя Ежова от 17 июля 1937 г.:

«…Вчера, 16.VII., пом, начальника 5 отд. 00 ГУГБ НКВД Ушаков, приняв от меня все написанные мною показания, сказал мне, что следствие ими не удовлетворено и что я должен дополнительно признаться в своей шпионской террористической и диверсионной работе, а также о своём участии в заговоре с значительно более раннего срока, чем мною указано в написанных мною показаниях, я понял, что зашёл в тупик… Я hhkoi да не был причастен к заговору Тухачевского или каких-либо других лиц, никогда не вёл шпионской, террористической, диверсантской и вредительской работы, никогда не был и не мог быть врагом народа. Я не ищу спасения от смерти. Но я не могу признаваться дальше в невероятных и небывалых своих преступлениях. Я умоляю Вас выслушать меня лично и вмешаться в ход моего дела. Я нахожусь на грани сумасшествия. Через короткий срок я стану, как стал Джимми Хитине, неосмысленной собакой. Но это может быть только в капиталистической стране и не может быть у нас».

Член Военного совета Тихоокеанского флота корпусной комиссар ВОЛКОВ Я. В., арестованный в 1938 г., в объяснениях в КПК при ЦК КПСС от 30.XII.1961 г. о преступных методах, применяемых тем же следователем Ушаковым (Ушамирским), писал:

«Что я могу сказать об З.Ушакове… Преступник, бандит, кретин, это слабые слова — просто изверг, выродок рода человеческого…
Я на 2-м или 3-м допросе заявил 3. Ушакову, что теперь, как никогда, я понял как фабрикуются враги народа и изменники родины… Просил поскорее меня расстрелять, чтобы не мучить меня и не терять время ему, а на провокацию не пойду, чего бы мне это ни стоило. На это мне Ушаков ответил, что не таких, как я, фашистская б… раскалывали… что мне показали только подготовительный класс, в дальнейшем будет показана московская техника, и не родился ещё тот, кто бы устоял против этой техники и не раскололся…
Первую неделю, а может быть, и больше, Ушаков лично с остервенением зверски избивал меня до потери сознания резиновой дубинкой… затем передавал меня в руки «молотобойцам», которые по его указанию в соседней комнате меня били всюду и везде».


Об обстановке во время следствия по делам военных, о творящемся беззаконии и произволе писал в своём заявлении от 26 июля 1939 года арестованный командующий Северным флотом, депутат Верховного Совета СССР Душенов К.И. Вот его письмо:

«Председателю Совнаркома СССР Вячеславу Михайловичу Молотову. Заявление №267.
…23 мая 1938 года меня арестовали в Ленинграде и после 22 часов применения ко мне жестоких физических методов воздействия я почти в бессознательном состоянии, в результате внутреннего кровоизлияния, написал под диктовку следствия ложное заявление, что я — заговорщик и вредитель.
Через 5 дней после тех же методов я подписал заранее написанный протокол, где указано более 30 человек командиров, якобы моих сообщников, которых после арестовали.
В течение года я три раза отказывался от ложных протоколов, но все три раза ко мне применяли физические методы воздействия, и я вновь подписывал ложь.
В мае 1939 года меня перевели в Москву, в Лефортово, и в день годовщины сидения в тюрьме меня ещё раз подвергли физическому воздействию, и я, вспоминая, что написано в Ленинграде, продолжаю давать ложные показания.
В итоге меня 5 раз побили 9 человек…
Я не враг народа, не заговорщик, не вредитель и не террорист Я бывший рабочий, старый матрос крейсера «Аврора», секретарь судового комитета в Октябрьские дни, брал Зимний дворец…
Я всем сердцем Вас прошу, не можете ли сделать так, чтобы меня не били. Я смею Вас просить о том, чтобы вновь провели следствие без физических методов воздействия и дали бы мне какую-нибудь возможность доказать свою невиновность и преданность партии, советской власти и правительству. Мне сделать это очень легко, а если я что тогда совру, то прошу меня расстрелять, но не бить.
Если вы не найдёте возможным вмешиваться в это дело, то прошу сделать так, чтобы хотя бы за это заявление меня не били. Я опасаюсь, что следствие может рассмотреть его как провокацию.
Сейчас я в Мурманске, но меня скоро перевезут в Москву, в Лефортово. Если Вы не сочтете возможным вмешаться в моё дело, то я больше нигде отказываться не буду, так как не имею больше сил' — и спокойно умру.
Арестованный К. Душенов. Бывший комфлота Севера и депутат Верховного Совета СССР».


Однако это 267-е заявление Душенова, направленное Молотову, было оставлено им без внимания, а сам Душенов, член КПСС с 1919 года, после почти двухлетнего содержания в тюремном заключении, после серии пыток и издевательств в феврале 1940 года был осуждён к расстрелу. В настоящее время он посмертно реабилитирован.
В апреле 1938 года из Бутырской тюрьмы к Ворошилову обратился член КПСС с 1917 года, командир корпуса КОХАНСКИЙ. Он писал:

«За одиннадцать месяцев следствия я сидел во многих тюрьмах и видел около 350 арестованных…
Считаю своим партийным долгом доложить вам:
1) Следствия по существу нет. Допросы у многих следователей превращены в издевательство над сов, властью и сов, законами. «Конвейеры», т.е. многосуточные допросы без сна и еды, многодневные стоянки на ногах, гнусная ругань, жестокие избиения — вот обычные методы допросов…
3) Конвейеры, избиения, запугивания заставляют арестованных писать часто под диктовку следователей всякие романы — по существу клевету на себя и других. Бесспорно, что такие методы допросов: а) доказывают отсутствие у следователей конкретных данных против арестованных; б) создают бесконечное количество клеветников и провокаторов; в) значительно увеличивают массу арестованных; г) разрушают партийный, советский, хозяйственный и военный аппараты СССР…
Всякая комиссия ЦК ВКП(б), безусловно, обнаружит и выявит значительно больше и более яркие факты, чем мною изложенные. Убеждён, что разбор по существу обвинений, выдвигаемых против меня и мне подобных, поможет легко вернуть многих и многих к активной работе по строительству социализма в ряды борцов против фашизма».


В 1938 году Коханский был безвинно осуждён к расстрелу, в настоящее время он реабилитирован.
В мае 1939 года на имя Ворошилова было направлено заявление осуждённого комдива ТУРЖАНСКОГО, в котором он сообщал о фактах нарушения законности:

«Я осуждён на 15 лет испр. тр. работ в лагерь Колыму. Со всей ответственностью заявляю Вам, что никогда ни заговорщиком, ни шпионом не был. В чём был виновен принёс повинную партии в 1937 году, где чистосердечно рассказал о своих отношениях с Уборевичем, т, к, из уст вождя народов Сталина слышал, что кто повинится, тому все простится. Я этому беззаветно верил…
Будучи на свободе, я не представлял, что можно лгать на себя и на других, изображая чудовищные заговоры и преступления, и это могут делать люди, которых допрашивают в Лефортово по методам Ивана Грозного…
Прошу Вас, Климент Ефремович, вмешаться в это дело и не дать врагам торжествовать по поводу моей гибели».


В октябре 1939 года на имя Ворошилова написал заявление арестованный начальник политуправления Северо-Кавказского военного округа КУЗИН И. А., который сообщал о произволе и беззаконии, допускаемых по отношению к безвинно арестованным:

«11 января 1938 года я был арестован органами НКВД и вот уже 21 месяц сижу в тюрьме, не знаю за что. Мне предъявили жуткие обвинения — участие в а/с военном заговоре. В силу создавшихся обстоятельств, а отчасти в результате малодушия я вынужден был дать ложные показания, но потом в процессе следст-вия я отказался от них…
Мне, товарищ Народный комиссар, пришлось пережить на протяжении моего следствия трудную и неслыханную картину издевательств и надругательств надо мною. Например:
1. После ареста меня бросили в подвал, камера №62, которая затоплялась водой, в день по 10-15 вёдер мы отливали воды… В этой камере я находился 10 дней.
2. Для устрашения и с целью вынудить дать ложные показания меня бросили в одиночную камеру к полумертвому Плавнеку (Вашему другу и соратнику по гражданской войне, тов. Народный комиссар), которого организованно и систематически избивали в течение 4 дней. В этой камере я просидел с Плавнеком 5 1/2 месяца.
3. Мне после отказа писать о терроре было устроено нечто вроде демонстрации расстрела…
4. Мне в течение месяца не давали спать, все время держали на допросе и по существу оставляли без еды. Всего пережитого ужаса и кошмара не опишешь».


В октябре 1939 года на имя Ворошилова поступило заявление от арестованного командира дивизии комбрига ДЗЕНИТАЯ. П., в котором он писал:

«Я никакого преступления перед партией и сов, властью не совершал. Я арестован по ложным материалам, и после ареста отдельные преступники, пробравшиеся в органы НКВД, чинят надо мною ложное обвинение: ужасными избиениями, пытками и моральными истязаниями заставили переписать и подписать ложные вымышленные и сфабрикованные следствием обвинительные материалы; ложные показания на меня других лиц не дают опровергнуть очными ставками и документами, одним словом — подлогами, фальсификацией, жульничеством и мошенничеством чинят ложные обвинения, обманывая партию, органы сов, власти и Вас о том, что якобы я враг народа».

Примером грубейшего нарушения законности может служить факт расправы над членом Военного совета Ленинградского округа, членом ВКП(б) с 1915 года, комкором МАГЕРОМ М. П., арестованным в сентябре 1938 года по обвинению в принадлежности к так называемому военно-фашистскому заговору.
Военная коллегия Верховного суда СССР в судебном заседании установила несостоятельность обвинения и возвратила дело Магера на доследование. Главной военной прокуратурой в ходе доследования было выяснено, что Магер арестован необоснованно, ряд лиц, дававших о нём в 1937-1938 годах показания, отказались от этих показаний, как от ложных. В феврале 1940 года дело в отношении Магера Главным военным прокурором т. Гавриловым было прекращено, Магер из-под стражи освобождён и восстановлен в партии.
Как сообщил в 1962 году т. Гаврилов, после освобождения Магера из-под ареста его, Гаврилова, сначала разыскивал Берия, а затем в тот же день ему позвонил Сталин и потребовал объяснения, почему он освободил Магера. Гаврилов доложил Сталину, что Магер невиновен, дело в отношении него сфальсифицировано и создано в результате применения к нему незаконных мер воздействия.
Гаврилов далее сообщает:

«После этого Сталин стал мне говорить, что при царе лиц, политически подозрительных, ссылали в Сибирь. Это Сталин мне повторил несколько раз. Я Сталину сказал, что ссылать Магера в Сибирь нет оснований, за ним никакой вины нет. Видя, что Сталин не верит мне… я попросил разрешения доложить дело лично ему — Сталину.
На это Сталин мне сразу ничего не ответил, и я услышал по телефону, как он что-то говорил с Берия по-грузински. Затем мне Сталин сказал, что дело ему докладывать не надо, но чтобы я учёл его замечания. Кроме того, Сталин сказал мне, что надо было согласовать с Центральным Комитетом партии освобождение Магера из-под стражи».


В марте 1941 года Магер был арестован. Постановление о его аресте было подготовлено Управлением Наркомата обороны СССР и утверждено наркомом обороны Тимошенко. Магер вновь обвинялся в принадлежности к военному заговору. К делу были приобщены копии протоколов допросов лиц, арестованных в 1937-1938 годах, в том числе и тех, которые от своих показаний отказались.
Виновным Магер себя не признал, и, находясь под следствием, он обратился 15 мая 1941 года с заявлением к Сталину, в котором сообщал о своей невиновности и просил объективного разбирательства по его делу. 6 июня 1941 г. это заявление было направлено в ЦК ВКП(б) на имя Поскребышева. Несмотря на это, Военная коллегия Верховного суда СССР 20 июля 1941 года по заведомо ложным материалам осудила Магера к расстрелу. В 1955 г. он полностью реабилитирован.
Наряду с применением мер физического воздействия к арестованным военнослужащим, в целях получения ложных показаний, применялись шантаж, провокации и прямой обман.
На допросах следователи, а в камере внутрикамерная агентура внушали арестованным, что вымышленные показания о существовании антисоветских организаций и их связи с иностранной разведкой нужны в интересах партии и государства для разоблачения происков империализма. Об этих порочных методах допросов говорится даже в акте передачи дел НКВД СССР, подписанном 29 января 1939 г. Ежовым, Берия, Андреевым и Маленковым в разделе «Об извращениях органами НКВД СССР карательной политики советской власти».
«В ряде случаев протоколы фабриковались, составлялись фиктивные показания и давались на подпись арестованным. В погоне за большим количеством «признаний» прибегали к обману арестованных, заявляя им, что показания условны и их нужно подписать для того, чтобы помочь партии и правительству в осуществлении решения о закрытии иностранных консульств и в деле компрометации сотрудников этих консульств».
Наиболее характерным примером этого провокационного метода следствия может служить дело члена ВКП(б) с 1917 года, активного участника Октябрьской революции и штурма Зимнего дворца, начальника автобронетанковых войск ОКДВА комдива ДЕРЕВЦОВА С.И., который был арестован в мае 1937 года и обвинялся в принадлежности к военному заговору. На следствии Деревцов виновным себя признал и назвал ряд других военачальников в числе участников этого заговора. Впоследствии он отказался от этих показаний, а в заявлении на имя Сталина и Ворошилова 25 июня 1937 года указал причины ложных показаний:

«После длительных разговоров, продолжавшихся до 2 суток и имевших целью склонить меня к подписанию умышленно ложного протокола допроса, т. Арнольдов (сотрудник НКВД СССР. — Прим, наше) сказал мне, что я, являясь условно арестованным, по заданию ЦК партии и членов Политбюро т. Ворошилова и Ежова должен помочь приехавшей из Москвы комиссии вскрыть троцкистов в ОКДВА и, в частности, вскрыть троцкистскую деятельность бывшего ком-войсками Примгруппы Путна. Причём это я должен делать не как свидетель, а как обвиняемый — член троцкистской организации, будучи завербованным Путной.
При этом т. Арнольдов мне сказал, что подобного же рода задания от ЦК партии получили комкор Калмыков для действий против Сангурского, комдив Пашковский для действий против Кругова… комкор Лапин против Тухачевского, Уборевича, Якира, Корка и Эйдемана.
…Он объяснил мне, что это задание ЦК выполняется мною таким же порядком, как и отправка коммунистов под видом фашистов для работы внутри срашистских организаций за рубежом… После этого я поверил словам Арнольдова и заявил, что он может сообщить Ежову, что я готов к выполнению заданий ЦК. В период 18-20 мая Арнольдов предложил мне подписать умышленно-ложный протокол допроса, где я должен был назвать себя врагом народа, не будучи им, назвать себя членом троцкистской организации — не состоя фактически в ней…
…Впоследствии я понял, в какую тесную ловушку затащил меня Арнольдов. Я понял, какую тяжёлую вину, вернее, преступление я совершил перед партией, перед Красной Армией и целым рядом командиров, будучи затащенным на путь лжи и обмана своим следователем».


Несмотря на то, что в судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР Деревцов виновным себя не признал, по приговору от 25 марта 1938 года он был осуждён к расстрелу. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 13 июня 1957 года он полностью реабилитирован.
Упоминавшийся в приведённом выше заявлении Деревцова комкор ЛАПИН А.Я. (командующий ВВС ОКДВА, член ВКП(б) с 1917 года), будучи арестован в мае 1937 года, в результате истязаний вынужден был дать ложные показания в отношении Тухачевского, Гамарника, Путна и Примакова, ныне маршалов — Мерецкова, Ротмистрова и других. 21 сентября 1937 года, находясь в тюрьме г. Хабаровска, он покончил жизнь самоубийством. По свидетельству бывшего сотрудника УНКВД по ДВК Крумина, Лапин оставил предсмертную надпись, в которой сообщал, что его сильно били, и поэтому он дал ложные показания. В 1956 году он реабилитирован.
Установлено, что Сталин не только давал указания об аресте безвинных советских людей, но вместе с членами ЦК партии Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым и Ежовым без каких-либо оснований решал вопрос о расстреле большого количества честных советских граждан, в том числе и видных военных деятелей, по спискам, представленным Ежовым.
В ноябре 1937 года НКВД СССР представил Сталину список под заголовком «Москва-центр» на 292 человека с предложением об их расстреле. Список состоял из видных деятелей Красной Армии, имевших большие заслуги перед партией и государством.
Этим списком были обречены на гибель заместитель Наркома обороны СССР и начальник Военно-Морских сил Орлов В.М., заместитель начальника Генерального штаба РККА Левичев В.Н., начальник Управления боевой подготовки РККА Каширин Н.Д., начальник Санитарного управления РККА Баранов М.И., начальник Военно-морской академии Лудри И.М., начальник Военно-политической академии Иппо Б.М., командующий Харьковским военным округом Дубовой И.Н., пом, начальника Главного разведывательного управления Абрамов-Миров А.Л., зам. Наркома оборонной промышленности Муклевич Р.А, и целый ряд других видных военных работников.
В июле 1938 года Ежов направил Сталину список на 139 человек, а в сопроводительной записке, исполненной карандашом на клочке бумаги, писал: «С. секретно, тов. Сталину. Посылаю список арестованных, подлежащих суду Военной коллегии по первой категории. ЕЖОВ. 26.VI.1938 г.»
На списке имеется резолюция: «За расстрел всех 138 человек. И. Ст., В.Молотов».
Первоначальная цифра 139 переправлена на 138 человек, из списка был вычеркнут маршал Советского Союза Егоров, который был расстрелян позже.
Дела в отношении поименованных в этом списке лиц были в течение 2 дней — 28 и 29 июля 1938 года формально рассмотрены Военной коллегией Верховного суда СССР, и все они были расстреляны.
Среди уничтоженных на основании этого списка находились — кандидат в члены ЦК ВКП(б), начальник Управления по комначсоставу Наркомата обороны СССР Булин А.С., начальник ВВС РККА Алкснис Я.И., начальник Военно-Морских сил РККА Викторов М.В., начальник Главного управления погранвойск Кручинин Н. К., начальник Разведывательного управления РККА Берзин Я.К., начальник Управления ПВО страны Седякин А.И., начальник Академии Генштаба РККА Кучинский Д.А., начальник штаба ВВС РККА Лавров В. К., командующий авиацией Особого назначения Хрипин В.В., командующие войсками военных округов: Белорусским — Белов И.П., Ленинградским — Дыбенко П.Е., Уральским — Гайлит Я.П., Северо-Кавказским — Грибов С.Е., Среднеазиатским — Грязнов И.К., Закавказским — Куйбышев Н.В., Забайкальским — Великанов М.Д., командующий Тихоокеанским флотом Киреев Е.П., начальник ВВС Особой Дальневосточной армии Ингаунис Ф.А., командующий Амурской военной флотилией Кадацкий-Руднев И.Н., командующий Приморской группой войск ОКДВА Левандовский М.К., командир 5-го авиакорпуса Коханский B.C., командир 4-го казачьего корпуса Косогов И.Д., командир 3-го кавалерийского корпуса Сердич Д.Ф., член Военного совета Северного военного флота Байрачный П.П.,член Военного совета Среднеазиатского военного округа Баузер Ф.Д., член Военного совета авиации Особого назначения Гринберг И.М., член Военного совета Харьковского военного округа Озолин К.И., член Военного совета Тихоокеанского флота Окунев Г.С.
В список включены, кроме того, народные комиссары, заместители наркомов, ответственные работники центральных учреждений, директора заводов оборонной промышленности, заместители командующих военными округами и другие военные работники.
В настоящее время все эти лица реабилитированы.
В августе 1938 года Ежов направил Сталину списки, а в сопроводительном письме писал:

«Посылаю на утверждение четыре списка лиц, подлежащих суду Военной коллегии:
1. Список №1 (общий).
2. — « — №2 (быв, военные работники).
3. — « — №3 (быв, работники НКВД).
4. — « — №4 (жены врагов народа).
Прошу санкции осудить всех по первой категории. Ежов. 20.VIII.38 г.»


Сталиным и Молотовым все эти списки утверждены, в результате чего было расстреляно 207 командиров и политработников Красной Армии, в том числе: 109 ответственных работников Наркомата Обороны, военных атташе, начальствующего и преподавательского состава военных академий, командного и политического состава военных округов, флотов, корпусов, дивизий, бригад и полков. (Архив ЦК КПСС).
Вместе с тем Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым утверждались списки о расстрелах по военным округам. Только по Киевскому, Харьковскому и Забайкальскому военным округам таким образом было уничтожено 1230 человек.
Безжалостная расправа постигла и членов семей безвинно осуждённых военных деятелей. По прямому указанию Сталина, как об этом можно судить по записным книжкам Ежова, в 1937-1938 гг. были осуждены и находились длительное время в тюрьмах, лагерях и ссылках жены, дети, родители, сестры, братья и другие родственники репрессированных военных работников.
В июле 1941 г. по новым сфальсифицированным материалам находившиеся в течение трёх лет в заключении жёны видных военных руководителей — Тухачевская-Аронштам Н.Е., Авербух-Гамарник Б.С. и Уборевич Н.В. были расстреляны.
В 1937-1939 гг. были незаконно арестованы, а вслед затем и безвинно расстреляны многие видные партийные и государственные деятели, имевшие большие заслуги в создании Красной Армии и в разгроме интервентов и белогвардейцев в годы гражданской войны. Среди них: Бубнов А.С., Косиор С.В., Постышев П.П., Чубарь В.Я., Акулов И.А., Антипов Н.К., Антонов-Овсеенко В.А., Вегер Е.И., Жлоба Д.П., Затонский В.П., Крыленко Н.В., Каминский Г.Н, Кедров М.С., Криницкий А.И., Корытный С.З., Квиринг Э.И., Лебедь Д.З., Любимов И.Е., Межлаук В.И., Невский В.И., Прамнек Н.И., Полуян Я.В., Разумов М.О., Румянцев И.П., Рухимович М.Л., Рындин К.В., Сулимов Д.Е., Серебровский А.П., Унишлихт И.С., Филатов Н.А., Хатаевич М.М., Шеболдаев Б.П., Юренев К.К.
По спискам и другими подобными преступными способами в 1937-1939 годах необоснованным репрессиям подверглось также большое количество работников советской военной разведки.
Так, 10 ноября 1937 года НКВД СССР издал и направил в адрес начальников особых отделов военных округов, флотов и флотилий и в периферийные органы НКВД директиву №286498, предлагавшую немедленно реализовать агентурные, архивные и следственные материалы, которые имелись в отношении работников военной разведки, взять на учёт и в активную разработку всех бывших работников разведорганов. В этот период были арестованы, а затем расстреляны работавшие последовательно начальниками Главного разведывательного управления РККА Берзин, Урицкий, Александровский, арестам подверглись начальники управлений и отделов, руководители зарубежных резидентур, многие преданные партии и советскому государству военные разведчики, выполнявшие сложную и опасную службу за рубежом. Это привело к разгрому кадров военной разведки, нанесло большой ущерб делу получения разведывательной информации о вооружённых силах противника и явилось одной из причин тяжёлых последствий в период советско-финской кампании и начального периода Великой Отечественной войны.
Репрессиям было подвергнуто значительное число военных учёных, а также работников оборонной промышленности, которых ложно обвинили во вредительстве и в преступных связях с военными «заговорщиками».
Наряду с созданием фиктивных обвинений в военном заговоре, в НКВД были сфабрикованы в 1937-1938 гг. уголовные дела на многих видных военных работников по обвинению их в участии в военно-эсеровской организации, а также в различных националистических и монархических антисоветских группах, якобы связанных с военными заговорщиками.
9 февраля 1938 г. Ежов представил Сталину докладную записку, в которой доложил о выполнении его указаний «о разгроме эсеровской организации». В этом документе Ежов, касаясь, в частности, бывших эсеров, служивших в Красной Армии, писал:

«Во исполнение Ваших указаний от 7.01.1938 года сообщаю: …на оперативном учёте Н КВД ССС Р к моменту Вашего указания состояло 5388 человек эсеров, в том числе 1014 состоящих в рядах ВКП(б) и 244 человека военнослужащих… в настоящее время по моим приказам арестовано 2000 человек. В результате проведённых за последнее время арестов вскрыт и ликвидирован ряд эсеровских организаций… Одновременно следствием вскрыта также разветвлённая антисоветская военно-эсеровская организация, осуществлявшая свою подрывную деятельность в рядах РККА. Наряду с руководящим центром, сформировавшимся в составе старых эсеров: Белова, Фишмана, Грязнова, Белицкого, Чернецкого, Великанова, Ефимова и др., военно-эсеровская организация имела свои филиалы в ряде военных округов…»

Как показала сейчас проверка, в Красной Армии и на флоте такой антисоветской эсеровской организации в тридцатых годах вообще не существовало. В состав руководящего центра фиктивной «военно-эсеровской организации» были, например, включены члены ВКП(б) командарм 2-го ранга Великанов, комкоры Грязнов и Эйдеман, которые никогда ни в каких партиях, кроме ВКП(б), не состояли.
Маршалы Советского Союза Егоров и Кулик, командармы Белов, Левандовский и комкор Ефимов, хотя непродолжительное время и состояли в партии эсеров, но, выйдя из неё ещё до революции и в годы гражданской войны, вступили в ВКП(б) и никаких связей с эсерами не поддерживали. Комдив Белицкий, вынужденно дававший показания о составе военного «центра» эсеров, погиб на следствии в марте 1939 г.
Представленный на следствии в качестве члена «военно-эсеровского центра» и агента немецкой и итальянской разведок, корпусной инженер Фишман в действительности же сам длительное время, вплоть до ареста, являлся негласным осведомителем органов НКВД СССР.
В настоящее время эти и многие другие военнослужащие, осуждённые как «участники» военно-эсеровской организации, полностью реабилитированы.
Отрицательное отношение Сталина к военным специалистам старой армии и огульное политическое недоверие к ним привело в 1927-1938 гг. к тому, что значительное количество этих «военспецов», ещё продолжавших к этому времени служить в Красной Армии, были незаконно репрессированы. Только в числе 449 реабилитированных военнослужащих Советской Армии, имевших воинские звания комдива, генерал-майора и выше, более 130 человек приходится на лиц, служивших офицерами в старой царской армии. Все они, за редким исключением, являлись участниками гражданской войны, имели правительственные награды и состояли в рядах ВКП(б). К ним относятся: Тухачевский, Егоров, Кулик, Уборевич, Великанов, Вацетис, Гордов, Дубовой, Корк, Кожанов, Каширин, Левандовский, Седякин, Алафузо, Брянских, Восканов, Василенко, Гарькавый, Грибов, Грязнов, Гайлит, Ефимов, Ковтюх, Косогов, Кучинский, Левичев, Лонгва, Меженинов, Петин, Пугачёв, Сангурский, Смолин, Угрюмов, Чайковский, Шорин и другие.
В результате необоснованных массовых репрессий командного состава Красной Армии была в значительной мере подорвана вера в командира, резко снизился авторитет военачальника. Среди личного состава армии усилились подозрительность, взаимное недоверие, направленные на дискредитацию командного и политического состава Красной Армии, что влекло за собой ослабление требовательности к подчинённым, расшатывало дисциплину в армии.
Ввиду того, что создавшееся положение отрицательно могло сказаться на обороноспособности страны, военные работники Алилуев, Савченко, Кулик и Павлов направили в августе 1938 года письмо на имя Сталина и Ворошилова, в котором высказывали своё отрицательное отношение к массовым арестам среди военнослужащих и указывали на те пагубные последствия, которые влекут за собой необоснованные репрессии. Однако на это письмо никто не среагировал.
Необходимо заметить, что позже Савченко, Павлов и Кулик оказались сами в числе незаконно репрессированных.
Система методов нарушения законности, провокаций по отношению к арестованным с целью получения от них ложных показаний и уничтожения преданных партии и советскому государству людей особенно ярко описана в заявлении арестованного зам, наркома внутренних дел СССР Фриновского, который в марте 1939 года писал:

«Следственный аппарат во всех отделах НКВД был разделён на «следователей-колольщиков», «колольщиков» и «рядовых следователей». Что собой представляли эти группы и кто они?
«Следователи-колольщики» были подобраны в основном из заговорщиков или скомпрометированных лиц, бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добивались «показаний» и умели грамотно, красочно составлять протоколы.
К такой категории людей относились: Николаев, Агас, Ушаков, Листенгурт, Евгеньев, Жупахин, Минаев, Давыдов, Альтман, Гейман, Литвин, Леплевский, Карелин, Керзон, Ямницкий и другие…
«Корректировку» и «редактирование» протоколов в большинстве случаев Ежов производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолётных обходах камер или следственных кабинетов. При таких методах следствия подсказывались фамилии. По-моему, скажу правду, если обобщая заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные. Знало ли об этом руководство наркомата, т.е. я и Ежов? Знали. Как реагировали? Честно — никак, а Ежов даже это поощрял. Никто не разбирался, к кому применяется физическое воздействие».


По сообщению Фриновского, арестованные перед направлением их дел в суд подвергались уговорам подтвердить в суде свои показания. Ежов, например, обещал многим арестованным в случае подтверждения своих показаний в суде сохранить им жизнь. Однако это обещание являлось очередной провокацией, так как в судах обычно лица, признавшие себя виновными, безо всякого разбирательства осуждались к расстрелу, и приговор немедленно приводился в исполнение.
Заявление Фриновского от 11 марта 1939 года с изложением фактов вопиющего беззакония, имевших место в НКВД, было тогда же доложено Сталину. На нем имеются отдельные пометки Сталина, однако никаких мер по прекращению творящихся преступлений принято не было, аресты военных не прекращались, а имели место ещё длительный период. Вот некоторые факты.
7 июня 1941 года с согласия Будённого (резолюция на постановлении об аресте) был арестован начальник Управления противовоздушной обороны, Герой Советского Союза, генерал-полковник Штерн Г.М. — член ВКП(б) с 1919 года, член ЦК ВКП(б), депутат Верховного Совета СССР.
Во время нахождения под стражей Штерн подвергался нечеловеческим пыткам и истязаниям, однако он ложных показаний, которых от него добивались Берия и его ставленники, не дал. Правда, на допросе 27 июня 1941 года Штерн, не выдержав пыток, показал, что с 1931 года являлся участников военно-заговорщической организации и агентом немецкой разведки, однако в конце протокола допроса, куда были занесены эти показания, собственноручно дописал:
«Всё вышеизложенное я действительно показывал на допросе, но все это не соответствует действительности и мною надумано, т.к. никогда в действительности врагом, шпионом и заговорщиком я не был».
8 июня 1941 года был арестован командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал-полковник Локтионов А.Д. — член ВКП(б) с 1921 года, кандидат в члены ЦК ВКП(б), депутат Верховного Совета СССР. В ходе следствия к Локтионову применялись мучительные пытки. В заявлении от 16 июня 1941 года Локтионов писал:

«…Я подвергаюсь огромным физическим и моральным испытаниям. От нарисованной перспективы следствия у меня стынет кровь в жилах. Умереть, зная, что ты не был врагом, меня приводит в отчаяние… Я пишу последние слова — крик моей души; дайте умереть честной смертью в труде за интересы моей Родины — Советского Союза. Умоляю своё правительство — спасите жизнь. Я не виновен в измене Родине. Бывший ген, полковник Локтионов».

Тогда же в июне 1941 года были арестованы: зам, начальника Главного артиллерийского управления Красной Армии генерал-майор Савченко Г.К. — член ВКП(б) с 1925 года, кандидат в члены ЦК ВКП(б); зам. Наркома обороны и начальник Разведывательного управления Герой Советского Союза генерал-лейтенант Проскуров И.И. — член ВКП(б) с 1927 года, депутат Верховного Совета СССР; начальник Военно-Воздушных Сил Красной Армии дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Смушкевич Я.В. — член ВКП(б) с 1918 года, депутат Верховного Совета СССР; зам, начальника Артиллерийского управления генерал-майор Каюков М.М. — член ВКП(б) с 1918 года; начальник Военной академии ВВС Красной Армии генерал-лейтенант авиации Арженухин Ф.К., член ВКП(б) с 1920 года; начальник Главного управления ВВС РККА Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации Рычагов П.В. — членВКП(б).
Все эти лица по сфабрикованным материалам ложно обвинялись в принадлежности к военному заговору и проведении антисоветской террористической деятельности. В период содержания их под стражей Берия и его сподручные применяли к ним пытки и издевательства. Уже во время войны все они были вывезены в г. Куйбышев и 28 октября 1941 г. по преступному предписанию Берия без суда расстреляны. Впоследствии соучастниками Берия по преступлению Кобуловым и Влодзимирским и бывшим прокурором Союза ССР Бочковым были составлены заключения, в которых Штерн, Савченко и другие расстрелянные ложно обвинялись в различных преступлениях.
Во время Великой Отечественной войны и в послевоенный период были необоснованно арестованы по обвинению в государственных преступлениях — антисоветской агитации и измене Родине 35 генералов Советской Армии. Следствие по их делам велось с грубейшими нарушениями законности.
Например, начальник штаба 27-й армии генерал-майор Романов, преподаватель Академии ВВС Советской Армии генерал-майор Тур-жанский, заместитель начальника штаба Западного фронта генерал-лейтенант Голушкевич, начальник штаба Северо-Кавказского фронта генерал-лейтенант Ласкин, заместитель командующего ВВС Советской Армии маршал авиации Ворожейкин и другие содержались под стражей без суда и следствия в течение 8 лет.
В 1952 году по решению Бюро Президиума Совета Министров СССР указанные 35 генералов Военной коллегией Верховного суда СССР были осуждены к длительным срокам лишения свободы. В настоящее время они реабилитированы.
Многие тысячи солдат и офицеров, оказавшиеся в плену, были затем огульно обвинены в предательстве и незаконно репрессированы. Из числа руководящих кадров командного состава Красной Армии, незаконно репрессированных в период с 1937 г., ныне полностью реабилитированы:
4 маршала Советского Союза (Егоров А.И., Блюхер В.К., Тухачевский М.Н, и Кулик Г.И.); маршалы авиации (Худяков С.А. и Ворожейкин Г.А.); генерал армии (Павлов Д.Г.), 4 командарма 1-го ранга (Федько И.Ф., Якир И.Э., Уборевич И.П, и Белов П.П.); 1 армейский комиссар 1-го ранга (Смирнов П.А.); 2 флагмана флота 1-го ранга (Орлов В.М, и Викторов М.В.); 3 генерал-полковника (Гордов В.Н., Штерн Г.М, и Локтионов А.Д.); 10 командармов 2-го ранга, 14 армейских комиссаров 2-го ранга, 2 флагмана флота 2-го ранга, 20 генерал-лейтенантов, вице-адмирал, 59 комкоров, 22 корпусных комиссара, 73 генерал-майора, 2 контр-адмирала, 125 комдивов, 73 дивизионных комиссара, 6 флагманов 1-го ранга, 3 флагмана 2-го ранга и 216 комбригов.
По сфабрикованным материалам обвинения в предвоенный период были арестованы известные военачальники — Рокоссовский, Мерецков, Горбатов, Ворожейкин и другие. Они также обвинялись в принадлежности к антисоветскому военному заговору и длительное время содержались под стражей. Впоследствии, будучи освобождёнными из заключения, они принимали активное участие в Великой Отечественной войне и боевыми подвигами доказали свою преданность советской Родине, партии и народу.
Творившиеся беззакония привели к тому, что от арестованных военных работников были получены'многочисленные ложные показания, опорочивающие многие тысячи советских военнослужащих. Такие показания были получены, например, на известных деятелей Советской Армии Будённого, Конева, Захарова, Тимошенко, Чуйкова, Ротмистрова, Ватутина, Кирпоноса, Апанасенко, Ремизова, Юшкевича и других.

Заключение

Изучение материалов о так называемом военно-фашистском заговоре показывает, что в Красной Армии никакого заговора, направленного против советской власти, не было. Репрессии в отношении советских военных кадров — это результат грубейших нарушений социалистической законности, произвола и преступных методов следствия, укоренившихся в условиях культа личности Сталина и при непосредственном участии в этих репрессиях Сталина, Молотова, Ворошилова, Ежова, Кагановича, Берия, Маленкова и Абакумова.
Сфабрикованные дела и судебный процесс над видными советскими полководцами Тухачевским, Якиром, Уборевичем, Корком и другими положили начало массовым репрессиям против преданных Родине и делу партии, хорошо подготовленных командно-политических кадров Советской Армии и Военно-Морского Флота. Военные кадры, ставшие по вине Сталина жертвами массовых репрессий, являлись в подавляющем большинстве высококвалифицированными военными специалистами, выдвинутыми нашей партией из представителей рабочего класса и крестьянства. В результате этих репрессий также погибли крупнейшие военные деятели, герои гражданской войны: Блюхер, Егоров, Гамарник, Дыбенко, Белов, Федько, Алкснис, Ка-ширин, Ковтюх, Орлов, Муклевич и многие другие. Из 657 человек высшего комначсостава, реабилитированных к апрелю 1963 года, 553 человека (или 84%) состояли в ВКП(б), в числе них 33 человека (или 6%) вступивших в партию до 1917 года, 345 человек (65%) — в 1917-1919 годах и 147 человек (29%) в 1920 году и позже.
Изучение материалов, относящихся к «делу» Тухачевского и других, позволяет также сделать следующие выводы:
1. Массовые репрессии в отношении партийных и советских кадров явились прямым следствием культа личности Сталина. Репрессии в отношении военнослужащих представляют собой составную часть массовых репрессий в стране.
2. В период гражданской войны между Сталиным и Тухачевским на почве неправильного поведения Сталина возникли неприязненные взаимоотношения. В послевоенный период в статьях и выступлениях Тухачевский исторически правдиво характеризовал роль Сталина в гражданской войне, что являлось препятствием на пути к возвеличиванию роли Сталина, к созданию его культа личности.
Имевшие значительные заслуги перед государством талантливые военные руководители Тухачевский, Якир, Уборевич не были сторонниками непомерного возвеличивания имени Сталина и таким образом являлись неугодными для него лицами. В результате использования органами ОГПУ-НКВД имени Тухачевского в дезинформационной деятельности против иностранных разведок за рубежом появились различного рода слухи о нелояльном отношении Тухачевского к Советской власти. Эти слухи проникали в СССР и играли определённую роль в дискредитации Тухачевского.
Наряду с этим провокационная деятельность политических кругов отдельных буржуазных государств и их разведок в направлении компрометации Тухачевского, искусственная компрометация его органами НКВД создавали для Сталина благоприятные условия и представляли возможность использовать их в целях расправы над Тухачевским и другими военными деятелями.
Расправа над армейскими кадрами причинила огромный ущерб военной мощи и обороноспособности Советского государства и крайне отрицательно сказалась на боевых действиях наших войск в советско-финляндской войне и Великой Отечественной войне.

Председатель комиссии Н. ШВЕРНИК
Члены комиссии А. ШЕЛЕПИН, З. СЕРДЮК Н. МИРОНОВ Р. РУДЕНКО В. СЕМИЧАСТНЫЙ

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Эпоха СССР М.Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор»