Багира

Суббота, 11 18th

Последнее обновлениеСр, 08 Нояб 2017 2pm

Тайны истории на Дзене — Дзен-канал «Тайны истории»
Тайны истории в Telegam — Телеграмм-канал «Тайны истории»

Входишь в Нью-Йоркскую студию Михаила Шемякина и сразу же видишь гитару с чёрным бантом на грифе. Она стоит прислоненная к мольберту у перегородки, разделяющей большой с высокими потолками зал.

Я первый смерил жизнь обратным счётом

Журнал: Журнал Родина №7, июль 1998 года
Автор: Геннадий Васильев

Два мастера

Фото: Шемякин и Высоцкий— Это гитара Володи, — говорит художник. — Каждый раз, когда он приезжал в Париж, затем в Нью-Йорк, он брал её в руки, ставил на мольберт тетрадку с текстом и пел. Сначала я его заставлял: «Володя, ты должен это сделать. Это нужно нам всем, народу!». А потом он сам привык. Вставал, выпивал кофе и говорил: «Пошли работать». А я подстраивал звукозаписывающее оборудование. Купил лучшую аппаратуру, какую можно было приобрести. Так и напел он десятки катушек плёнки. В 1987 году я издал альбом грампластинок, семь дисков…
Нежная дружба связывала Владимира Высоцкого и Михаила Шемякина, этих двух отнюдь не сентиментальных людей. В архиве художника хранится немало писем Высоцкого, искренних, трогательных, полных абсолютного доверия к своему другу, писем, в которых после подписи обычно идёт нарисованный одним росчерком пера автопортрет автора. В одном из них поэт пишет: «Конец «Охоты на волков» — это посвящено Михаилу Шемякину, И я придумал эту песню из-за него. «Купола» — этим я тоже обязан ему. Это для него. И самая серьёзная моя песня «Я был слаб и уязвим!» Миша! Это ты мне дал эту идею».
Их путь не был усеян розами. Но ни тот, ни другой не склонили голов перед законодателями «истинности» — в искусстве ли, в жизни. «Спасите наши души. Мы гибнем от удушья…» Думаю, во всей нашей поэзии нет слов, которые точнее и проще бы выразили мироощущение мыслящего человека в те достопамятные годы.
Высоцкого казнили тем, что отказывали ему в официальном признании. Поистине народный артист, он не имел даже звания заслуженного. Да что там звания! Бьшо выпущено всего две пластинки с наиболее безобидными песнями. Но его знали все. Привычное нам чудо — магнитофон — сделало Высоцкого обитателем миллионов квартир, нашим постоянным спутником.

Высоцкий — Побег на рывок
«ПОБЕГ НА РЫВОК» Был побег на рывок — наглый, глупый, дневной. Вологодского — с ног, и вперёд головой!… Рисунки М. Шемякина к песням В. Высоцкого.

У Шемякина в этом смысле положение было сложнее. Художнику, чтобы выйти к зрителю, нужны выставки. Все юношеские экспозиции Шемякина — и в редакции журнала «Звезда», и в «Эрмитаже», где он выставился в составе других молодых «такелажников», — постигала одна и та же участь: через несколько дней их закрывали, работы чаще всего конфисковывали, а организаторов выставок сурово наказывали. А директор картинной галереи в Новосибирском академгородке М. Макаренко, устроивший в 1967 году ретроспективную выставку молодого художника-нонконформиста, был даже осуждён и отправлен в заключение.
В послесловии к изданному в Нью-Йорке на свои средства четырёхтомнику произведений Высоцкого (три тома текста, четвёртый — иллюстрации Шемякина) художник пишет: «Володя часто говорил: «Миша, как мы с тобой похожи! В Германии в детстве были, отцы военные и жили рядом бок о бок, и в Питер я приезжал, ведь мы же с тобой могли быть вот так! А получилось, что встретились только здесь, на Западе…».
Несмотря на некоторую разницу в возрасте — Высоцкий был на шесть лет старше Шемякина, — они принадлежали к одному поколению, были детьми одного века. Пережили те же подъёмы и спады общественной жизни, работали где-то рядом, но знакомы лично не были. Встретились лишь за границей, в Париже, где с 1971 года обосновался Шемякин, вытесненный из своей страны блюстителями праведности в искусстве. Познакомились и стали друзьями на всю жизнь. Эта дружба включала трогательную заботу друг о друге, обширную переписку, встречи… И, случалось, загулы в русских ресторанах Парижа, когда оба, как выражался Высоцкий, «входили в пике». Но не эта гульба была сутью, основой всего. Шемякин пишет: «Обычно считают, что художник — пьяница, поэт — само собой разумеется. Писатель, музыкант… Когда-то Ван Гог сказал: «Ха, Микеланджело обвиняют в пьянстве. Хотел бы я посмотреть на этого пьяницу — который работает на таких лесах, делает такие вещи, и в состоянии не свергнуться вниз!». Образ Высоцкого в русском сознании тоже складывался как образ такого поэта-хулигана: полу-Маяковский, полу-Есенин, и ещё покруче, а на самом деле когда Володя пил, петь и говорить он просто не мог.
Для него самое любимое в жизни было — сидеть в тишине. Разбирать репродукции, марки… Люди не понимают простого: для того, чтобы Володе создавать его вещи, ему нужно было быть абсолютно, предельно чётко трезвым — как хирургу, который делает операцию на глазу, рука не имеет права дрогнуть — будет разрезан нерв, и конец глазу. Володя выполнял эту операцию с блеском, когда он творил, он был трезв. Все его творчество — это творчество одного из трезвейших и самых печальных аналитиков земли русской… Мне выпало счастье познать его как человека, познакомиться с ним, узнать глубину его души, его чуткость, его боль».
Это была дружба двух творцов, поэта и художника, в которой каждый как бы «подзаряжался» от другого. Причём Шемякин никогда не упускал возможности подчеркнуть, что он — только второй. Высоцкий же — первый. «Я всегда преклонялся перед ним, как перед человеком, бесконечно чтил его как творца, — говорит Шемякин, — Он был сложившийся Мастер, великий художник, я же ещё иду к намеченной мною в искусстве цели, и потому я часто мучил себя сомнениями: достоин ли я его дружбы?».
— Вот последняя весточка от Володи… В тот последний приезд Высоцкого мы с ним разминулись. Я тогда был в отъезде. И прочитал стихотворное послание только после возвращения.
Он дал мне в руки слегка пожелтевший лист бумаги, по верху которого написано: «Две просьбы». А ниже: «М. Шемякину — другу и брату — посвящён сей полуэкспромт». Есть там такие строки:

Я — снова Я, и Вы теперь мне верьте, я
Немногого прошу взамен бессмертия —
Широкий тракт, холст, друга да коня.
Прошу покорно, голову склоня,
Побойтесь Бога, если не меня,
Не плачьте вслед, во имя Милосердия!

Чту Фауста ли, Дориана Грея ли,
Но чтобы душу — дьяволу — ни-ни!
Зачем цыганки мне гадать затеяли?
День смерти уточнили мне они…


Внизу подпись: Высоцкий, Париж. И дата: «1 июня 1980 года». За месяц до смерти…

Высоцкий: Разговор с палачом
«РАЗГОВОР С ПАЛАЧОМ» (Текст не обнаружен)
Высоцкий: В одной державе, с населением…
«В ОДНОЙ ДЕРЖАВЕ, С НАСЕЛЕНИЕМ…» (Текст не обнаружен)
Высоцкий — Мои похороны
«МОИ ПОХОРОНЫ» Сон мне снится: вот те на — гроб среди квартиры, На мои похорона съехались вампиры…

Предлагаем вниманию читателей записки очевидца похорон Владимира Высоцкого. Это черновые записи, которые нельзя считать законченным репортажем. Автор их — безвременно ушедшая из жизни журналистка «Комсомольской правды» Алевтина Левина (1936-1987).

Последний спектакль

<…>Утро. Театр давно уже, может быть, с ночи, оцеплен милицией, сдерживающей нашествие. Идти туда бесполезно.
Но станция «Таганская» ещё открыта. Правда, один выход. Устроено так ловко, что никуда, кроме как в обратную сторону, к набережной, не пойдёшь. Очередь, очередь, очередь — бесконечная, немыслимая. Каждый второй с цветами. Ближе к театру — кордоны милиции, железные переносные загородки. Потом — сплошная стена, коридор из милиционеров, в котором движутся люди. По случаю Олимпиады милиция в белом. Шеренги, заслоны, кордоны — всё ослепительно белое.
И какой ошеломляющий контраст в театре: притушенные люстры, чёрные стены, чёрная сцена, чёрный постамент. В нем Моцарт, «Реквием», бесстрастная и, кажется, беспечальная, отрешенно светлая мелодия. Следом — Шостакович, музыка к «Гамлету», тревожная, грозящая будущими катаклизмами. И церковный хор. И среди мёртвой тишины — знакомый голос:

«Что значит человек,
когда его заветные желанья еда да сон?
Животное — и всё».


А снаружи, за оцеплением, пытаются петь песни, его песни. Но они совсем не годятся для хорового пения.
Идут и идут люди. Свистящий шёпот: «Плотнее, плотнее…». Шеренга дружинников в голубом отгораживает сцену от зала. На сцене по углам группы — близкие? друзья? Справа — репортёры с диковинными кино — и фотокамерами, иногда ослепляющие вспышками зал. Очень много людей с аккредитационными карточками на груди. Иностранные корреспонденты…
Час, второй, третий. Пробую засечь, сколько человек проходит в минуту. Получается, в среднем пятьдесят — шестьдесят. Куда они ухитряются складывать свои цветы? Кажется, на сцене уже нет места.
Зал — битком. Актёры, любопытствующие, жаждущие зрелищ. Публика… Завистливый шёпот: «С балкона, наверное, шикарно видно». И короткий возглас, сопровождаемый верчением голов: «Райкин! « — «Где?» — «Вон, вон!» Лица, примелькавшиеся на экране, мгновенно узнаваемы и отмечаемы. Ульянов, Бортников, Боярский, Савина, Кобзон, Лсщенко.. Накануне в культурном центре Олимпиады был концерт, и они словно с той сцены всем составом перенестись сюда.
Вдруг — шорох по залу: «Космонавты!». Не все знакомы, но видно, что оттуда. Проходят в общей очереди, потом становятся в почётный караул. Каждый в штатском.
В фойе, в буфете, во всех служебных помещениях, на стульях, подоконниках, перилах тоже люди — какие-то оцепеневшие, с остановившимися взглядами. Эти простились раньше; чем был открыт «доступ к телу». Они избранные, которым был открыт доступ к живому.
Какого-то человека не пускают в зал. Быстрый шёпот:
«Пропустите, это боксёр (следует имя), лучший друг Володи». И шеренга в голубом расступается.
Дружинники просто невнимательны или устали. Да и как им отличить этих неуловимо похожих друг на друга бесчисленных «друзей Володи»? Всезнающая молва указывает то на одного то на другого: тот «отслюнил» Володе полдачи, другой держит никем ещё не слышанные плёнки, трети оказался рядом в роковой час. Каждое их слово ловится, передаётся из уст в уста, тут же становясь легендой…
И вот «доступ», прекращён. Несколько минут покоя, никуда не движется, фоторепортёры не щёлкают теперь всем видна невысокая женская фигура в чёрном у изголовья. Овал лица и повторяющий его овал выреза на чёрном платье так и просятся в овал старинного медальона. Лицо совсем русское, простонародное…
Начинается панихида. Оттого, что из фойе и других помещений люди перешли в зал, народу вдвое больше. Стоящие в проходах заслонили сцену от сидящих. И невольно встали все. Целый час стоим в тесноте, в ужасающей духоте плечом к плечу. Ничего не видно, только слышны голоса, и по их тембру и тону можно представить, кто говорит.
Начинает Главный режиссёр. Голос твёрдый, привыкший повелевать. Он говорит так, будто кто-то с ним спорит или собирается спорить.
Затем говорит актёр театра, говорит как человек, привыкший произносить чужие слова и совсем не привыкший к своим. Путается, сбивается. Говорит, что эта утрата — незаживающая рана. Называет его гениальным.
Другой, которого хочется выспренно назвать Лицедеем, говорит хорошо поставленным голосом. Он привык играть императоров и руководителей производства эпохи НТР. Он уверен, что чем больше страсти в клочьях его речи, тем она искреннее.
Ещё один — Лицемер. Он долго и нудно перечисляет: «От имени и по поручению…» — и как-то проглатывает слова о Министерстве культуры и прочих ведомствах, которым до Высоцкого в лучшем случае не было ни малейшего дела. Своей речью он заставляет вспомнить, что покойный был всего лишь простой артист, без всяких чинов и званий.
Видимо, именно это и мучает следующего оратора, который свою речь начинает словами: «Сегодня мы хороним народного артиста в самом прямом смысле этого слова…».
Его любили, говорит очередной оратор и вспоминает, как театр приехал на гастроли в Набережные Челны и как до самой гостиницы актёры шли под нескончаемый аккомпанемент его голоса, — люди открыли окна и выставили на них включённые магнитофоны.
Говорят ещё и ещё. Обещают сберечь наследие, призывают детей помнить, кто был их отец…
— А теперь прошу проститься. Прошу! — властный голос Главного режиссёра. Люди поднимаются на сцену, с двух сторон обтекают гроб. Проходя, многие кладут ладонь на его скрещенные руки.
После чёрной полутьмы театра улица ослепляет блеском яркого дня. Вокруг, за шеренгами оцепления — людское море. Трудно даже представить, сколько народу собралось здесь — на откосах тоннеля у Таганского метро, на крышах домов, на крыше универмага, на заборах нового театра. Несколько минут вышедшие из театра пережидают на улице, пока простятся близкие. Затем обратное движение в театр. Там уже нельзя пошевельнуться. И вот снова музыка из «Гамлета» — на самой трагической ноте. И под неё над толпой плывёт гроб. К выходу из дверей театра. Навсегда.
На улице, как люди — плечом к плечу — ряды автобусов. Сколько их? Из своего я не вижу ни начала, ни конца процессии. По улицам по обе стороны людские толпы. На всем пути. Какие-то мужчины бегут прямо по проезжей части за машинами, пытаются открыть дверцы, на ходу вскочить.
Долгий путь по Садовому. Ваганьковское кладбище. Та же картина, что и на Таганской: насколько видит глаз — люди. И та же замысловатая геометрия милицейских шеренг, ряды дружинников. Пускают лишь тех, кто приехал на автобусах.
В самом центре, чуть поодаль от могилы, группа людей, в которых сразу видно Руководителей. И люди в штатском с безукоризненной выправкой. Несколько милицейских генералов отлучаются к шеренгам, дают какие-то указания, возвращаются. Всё совершается быстро и тихо. Родные отходят тотчас же, как опустили гроб. Потом ждут в тени у похоронного бюро, пока простятся друзья. Музыки нет.
«Хорошо, что дали проститься в театре, — говорит один из руководителей режиссёру. — Представляете, что бы тут делалось?». «Да, правильное было решение», — поддакивает другой…
На девятый день на Ваганьковском было то же самое, что и в день похорон, — те же толпы, те же милицейские шеренги, даже генералы те же самые. В толпе уже рассказывали легенды: «Могильщики отказались взять деньги». У могилы стоял Иосиф Кобзон и каждому, принёсшему цветы, выдавал фотографию артиста. Одна старушка сказала, что была здесь ещё на похоронах Есенина. Ей дали две фотографии.
И опять из открытых окон гремел его голос…

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Необычные люди Я первый смерил жизнь обратным счётом