Багира

Вторник, 07 25th

Последнее обновлениеВт, 25 Июль 2017 9pm

Штрихи к портрету Троцкого.

Человек планеты без паспорта и визы

Журнал: Журнал Родина №7, июль 1998 года
Рубрика:
Автор: Виталий Старцев, доктор исторических наук

В августе 1940 года к Сталину пришло долгожданное и тем не менее неожиданное сообщение: убит Троцкий. Уже несколько лет шла «охота» за изгнанником, но тот проявлял повышенную осторожность. И вот свершилось. Из всего ближайшего ленинского окружения Сталин остался теперь один, если не считать Молотова, которого едва ли можно было отнести к соратникам гения революции.
Вопреки логике Сталин не испытал ни радости, ни удовлетворения. Как много сил он отдал борьбе с Троцким! Если бы это случилось в 37-38-м годах, — тогда другое дело. в те годы за каждым крупным «врагом» ему виделась тень Троцкого; везде мерещилась его рука; казалось, все его наихудшие пророчества могут сбыться. На политических процессах судили прежде всего Троцкого, хотя его самого и не было на скамье подсудимых. После безумия тех лет ненависть Сталина как бы пресытилась мщением. Тень войны стала более «густой и плотной», нежели тень от плакатной фигуры далёкого изгнанника. 22 августа 1940 года в «Правде» появилось короткое сообщение:

«Покушение на Троцкого.
Нью-Йорк. 21 августа. ТАСС. По сообщению американских газет, 20 августа было совершено покушение на Троцкого, проживающего в Мексике. Покушавшийся назвал себя Жаком Морнаром и принадлежит к числу последователей и ближайших людей Троцкого».

А уже 24 августа в редакционной статье «Смерть международного шпиона» говорилось: «В могилу сошёл человек, чьё имя с презрением и проклятием произносят трудящиеся во всём мире, человек, который на протяжении многих лет боролся против дела рабочего класса и его авангарда — большевистской партии… Ближайшие сподвижники Троцкого на процессах в Москве признались, что они и вместе с ними их шеф Троцкий уже с 1921 года были агентами иностранных разведок, были международными шпионами. Они во главе с Троцким ревностно служили разведкам и генеральным штабам Англии, Франции, Германии, Японии…
…Его убили его же сторонники. С ним покончили те самые террористы, которых он учил убийству из-за угла, предательству и злодеяниям против рабочего класса, против Страны Советов. Троцкий, организовавший злодейское убийство Кирова, Куйбышева, Горького, стал жертвой своих же собственных интриг, предательства, измен, злодеяний…».
После Октября «звезда» Троцкого стремительно поднялась ввысь. Его имя многие прямо связывали с успехом Октябрьского вооружённого восстания. Сталина коробило, когда на собраниях, митингах, в печати раздавались здравицы в честь «любимчика» революции. А Троцкого действительно тогда славили…

«Народному Комиссару
по Военным делам
тов. Льву Давидовичу Троцкому
В ознаменование именин Великой Октябрьской Пролетарской Революции, коммунистическая ячейка Московского военно-аптечного магазина вверенного Вам комиссариата, приветствуя в лице Вас героическую социалистическую Красную Армию, постановила открыть клуб имени нашего дорогого вождя Красной Армии тов. Л. Троцкого. Торжественное открытие клуба состоится 9-го с, м, в 6½ часов вечера (Чистые пруды, 12).
Председатель комячейки (подпись неразборчива)»

А вот ещё документ:

«Телеграмма. Председателю реввоенсовета тов. Троцкому
В день годовщины Октябрьской революции и для того, чтобы увековечить первое торжество великого пролетарского праздника, граждане села Кочетовки Зосимовской области, Козловского уезда, Тамбовской губернии постановили переименовать наше село, назвав его в село Троцкое. Просим разрешить нам называть дорогим для нас именем вождя и вдохновителя Красной Армии.
Председатель совдепа Нечаев».

Сталин понимал, что со смертью Троцкого завершается один из драматических этапов борьбы, начавшийся ещё у подножия века. Сначала борьба против Ленина велась по организационным, программным вопросам. Голос Троцкого нередко выделялся в этом нестройном хоре. Когда Троцкий вместе с Аксельродом, Даном, Мартовым, Потресовым основал в Женеве бюро меньшевистской партии, свою особую позицию Лев Давидович изложил в брошюре «Наши политические задачи». Называя Ленина «диктатором», «узурпатором», он с молодым задором атаковал признанного лидера партии большевиков.
Перейдя на позиции антибольшевизма, Троцкий до 1917 года, в глазах Сталина, показывал непоследовательность, атакуя партию то справа, то слева. Не случайно, оценивая эти идейные метания, В.И. Ленин воскликнул в феврале 1917 года: «Вот так Троцкий! Всегда верен себе — виляет, жульничает, позирует как левый, помогает правым, пока можно…».
Затем, в годы революции и гражданской войны наступило время феерического взлёта «романтика» революции. После смерти В.И. Ленина он попытался в «Уроках Октября» по-своему интерпретировать историю Октябрьской социалистической революции. Сталин помнил, сколько гнева вызвали у него эти «уроки». Хотя против многих аргументов Троцкого он не мог найти убедительных доводов.
Ну а насчёт антисоветизма, думал вождь, вопрос ещё более ясен. Борясь с ним, Сталиным, Троцкий сосредоточил огонь своих политических стрел не только на нем. Практически все, что было создано в стране за двадцать с лишним лет после Октября, по Троцкому, есть лишь выражение «термидора». В наиболее полной форме антисоветизм Троцкого, считал Сталин, выразился в создании в 1938 году IV Интернационала, оказавшегося насколько бесплодным, настолько и живучим.
Сталин помнил, что, когда ему принесли специальный троцкистский выпуск, посвящённый учреждению IV Интернационала, он внимательно прочёл вступительную статью лидера IV Интернационала — «Большой успех», манифест учредительной конференции «К трудящимся всего мира», доклады, сделанные участниками первого конгресса. Неизменный синий карандаш подчеркнул: «Налицо — усиление бюрократических тенденций в советском обществе», «опасность уничтожения всех завоеваний Октябрьской революции», призыв — «свершить новую социальную революцию в СССР», «возродить советскую демократию (легализовать рабочие партии, свободу слова, собраний) и т.д.».
Сталинская рука обвела ещё несколько абзацев в журнале. Один из них провозглашал, что в приближающейся войне «военные неудачи советского правительства для русского пролетариата являются наименьшим злом, открывая путь к революционному восстанию».
«Конференция IV Интернационала, — продолжал читать человек, о котором давно говорили как о единственном наследнике Ленина, — шлёт Вам горячий привет. Варварские репрессии, направленные против нашего движения, и в особенности против Вас, не позволили Вам быть среди нас и внести в наше обсуждение свой важный вклад организатора Октябрьского восстания, теоретика перманентной революции, прямого наследника учения Ленина…». Это было обращение к Троцкому.
Два «выдающихся вождя», два «наследника»… Сталина мало волновали выпады троцкистов против сталинской бюрократии (мог ли он знать, что в наши дни эти фразы читаются как поразительные пророчества, которые будет повторять вся партия и народ!). Его больше уязвляло, что кто-то где-то ещё видит в Троцком носителя ленинского духа, интерпретатора его идей! Как бы мы ни относились к Троцкому и троцкизму, из его крохотных группок, которые изгнанник называл высокопарно «революционными легионами», иногда раздавались критические тирады, которые били в самую точку: «перерождение государственного инструмента рабочего класса в инструмент бюрократического насилия» — одно из достижений сталинизма.
Надо сказать, что с подачи Сталина мы до сих пор сохранили отношение к троцкизму не как к идеологическому течению, а как к подрывной политической организации. Думаю, что это никогда не соответствовало действительности в полной мере.
Депортированный Троцкий увёз с собой немало документов, главным образом копий. А оригиналы затем были как бы «арестованы» и целые десятилетия пролежали в заточении архивов. Знакомство с материалами Реввоенсовета республики, которое стало возможно не очень давно, показывает, что в них почти нет документов, свидетельствующих о личной переписке Сталина и Троцкого. Но когда эти документы и встречаются, то они сухи, часто безличны, без элементарных обращений.

«Троцкому. Копия Ленину. Так как времени мало, пишу коротко и по пунктам.
1. Мы все с вами ошиблись, объявив отдельную казачью мобилизацию (мы опоздали в сравнении с Красновым)…

6. Царицын превращается в базу снаряжения, вооружения военных действий и пр. Такой вялый военрук, как Снесарев, тут не пригодится. Нет ли у Вас других кандидатов?
7. Двери штабов почему-то открыты для членов французских миссий. Заявляю, что если они (французы) попадут в мои лапы — не выпущу.
Царицын 12 июля 1918 года
народный комиссар Сталин».

В другом случае доклад Сталина (без поименного обращения «Военно-революционному Совету Республики») похож на первый, с элементами ультиматума:

«Положение с 20 сентября на нашем фронте»несколько изменилось не в нашу пользу… Дело можно было бы поправить нажимом с северных участков Южного фронта, но участки эти абсолютно вялы, командующий же Сытин, странным образом не интересуется положением фронта в целом… Заявляем, что если в самом срочном порядке не удовлетворите требований (Сталин требовал снаряды, патроны, снаряжение. — Д.В.), мы вынуждены будем прекратить военные действия и отойти на левый берег Волги».

По-прежнему в донесениях этих чувствуется недоверие к военспецам и явная неприязнь к Троцкому. Хотя в то время Сталин не мог не оценить решительности Троцкого в критические моменты. Ему импонировало, что Нарком-воен, не колеблясь, применял репрессии, террор на фронте, если возникали сомнения в отдельных лицах или целых частях. Уже после гражданской войны он однажды просмотрел несколько папок дел того далёкого времени, ища компрометирующие материалы на Троцкого, — его внимание привлекли несколько телеграмм Троцкого Раскольникову.

«Казань. Военно-Революционный Совет. Раскольникову
По Волге шатается много судов с белогвардейцами, грабителями и мешочниками точка Необходимо навести на эту сволочь панику точка Для этого несколько пароходов пойманных преступников подвергнуть суровой расправе на месте точка Обсудите в Военном Революционном Совете точка Примите все необходимые меры.
15.VII.1918 г.
Троцкий».

«Среди комиссаров есть много ротозеев. При сомнительных командирах ставьте твёрдых комиссаров с револьверами в руках. Поставьте начальников перед выбором: победа или смерть. Не спускать глаз с ненадежных начальников. За дезертирство лица командного состава комиссар отвечает головой. О принятых мерах донести. Телеграмму опубликовать. 28.VII.18. Троцкий».

Крамольного здесь Сталин ничего не нашёл. Он сам поступал на фронте точно так же, а нередко ещё более жестоко. Вообще, сам не замечая, во многих вопросах Сталин был большим троцкистом, чем сам Троцкий. Раньше мы часто говорили и говорим, что Сталин «не примкнул ни к одной оппозиции», как бы не видя, что он «качнулся» в главном: в сторону от Ленина, предав забвению многие его идеи, выводы и мысли о нэпе, демократии, партийном и государственном строительстве.
Троцкий писал: «Процесс возвышения Сталина произошёл как-то за непроницаемым политическим занавесом. В определённый момент его фигура во всеоружии власти внезапно сошла с кремлёвской стены». Троцкого до конца дней жгла мысль: своей пассивностью он помог Сталину. Историки и сегодня ищут причины того, почему ни одна из альтернативных фигур не воспрепятствовала Сталину «сойти с кремлёвской стены». Но «помешать» генсеку должна была не одна личность, а ЦК, вся партия. Перебирая альтернативные варианты: Бухарин, Фрунзе, Рудзутак, мы почти не останавливаемся на возможном коллективном лидере…
Да, в первые часы после получения долгожданного известия Сталин не испытал удовлетворения. Но позже, осознав, что самого опасного, самого умного, самого настойчивого противника уже нет в живых, он переживёт триумф победителя, перешагнувшего через труп своего врага. Сталин давно понял, хотя никогда не говорил об этом своим недалёким соратникам: подлинное ощущение безраздельности власти, исключительности своего «я», некой избранности он испытывал лишь когда «перешагивал» через трупы реальных и потенциальных соперников. Власть — это выживание. Власть подлинна, когда она в руках единственного.
Сталин вспомнил несколько последних статей, документов, написанных Троцким и опубликованных в его «Бюллетене оппозиции», который, как ему говорил Берия, продолжает (хотя и нерегулярно) выходить в Европе. Троцкий мистически провозглашал: «В грядущие 10 лет Программа IV Интернационала получит поддержку миллионов, и эти революционные миллионы смогут штурмовать небо и землю». Троцкий с таким жаром предрекал триумф IV Интернационала, который придёт в условиях новой, второй мировой войны, что у трезвых читателей сразу же складывалось впечатление: Троцкий ждёт войну, ибо только с ней он связывает своё возвращение на политическую сцену истории, крушение сталинизма, занятие подобающего гению его ума положения. «Первыми жертвами грядущей войны, — провозглашал Троцкий, — будут партии III Интернационала. И тогда IV Интернационал (возглавляемый, естественно, Троцким!) станет самой великой силой в мире».
Сталин прошёл по кабинету и взял пачку «Бюллетеней оппозиции». Нашёл номер шестьдесят пятый за 1938 год, погрузился в чтение:

«Что, Сталин ещё посмеивается за кулисами? Фашизм идёт от победы к победе и находит главную помощь… в сталинизме. Страшные военные угрозы стучатся в дверь Советского Союза, а Сталин избрал этот момент, чтобы подорвать армию и топтать нацию (речь идёт о процессе над военными, — Д.В.)».
Изгнанник пророчествовал и, пожалуй, не совсем безуспешно, что будет «другой процесс, настоящий. Тогда в человеческом языке не найдётся таких слов, чтобы защитить самого отвратительного из всех каинов, которых можно найти в истории… Памятники, которые он соорудил себе, будут уничтожены или взяты в музеи и помещены в залах тоталитарных ужасов. И победоносный рабочий класс пересмотрит все процессы публичные и тайные, соорудит памятники несчастным жертвам сталинской злобы и подлости на площадях освобождённого Советского Союза…». Сталин захлопнул «Бюллетень»:
— Неужели могут поверить когда-нибудь подобному бреду? Разве троцкисты и их пособники не признались публично в своих преступлениях?
Будущему «не достанется» троцкизма, если довести дело до конца. Не случайно вскоре после получения вести об убийстве Троцкого Берия (не без ведома Сталина) отдал распоряжение о «ликвидации в лагерях активных троцкистов». Накануне войны прокатилась по лагерям ещё одна, малозаметная волна, сметающая в небытиё последних осуждённых, причисленных к «активным троцкистам». Печора, Воркута, Колыма, Соловки стали немыми свидетелями мести «вдогонку» убитому лидеру IV Интернационала. Сталин не хотел понимать, что смерть человека — неэффективное средство для борьбы с идеями. Вождь надеялся, что таким способом он исключит саму возможность возникновения инакомыслия и оппозиции, даже внутренней, духовной.
Одни названия статей Троцкого могли привести в бешенство. Например, памфлеты: «Сталин — интендант Гитлера», «Звезды-близнецы: Гитлер — Сталин». Сталину слышался голос Троцкого: «СССР стоит на краю пропасти. Все сталинские козыри мало что значат по сравнению с ресурсами и мощью, которыми овладел Гитлер и которые он использует против Советского Союза». Троцкий, выступая против Сталина, предрекая ему катастрофу, тем не менее выражал надежду, что «государство рабочих в СССР имеет шанс сохраниться».
Троцкий хотел не поражения СССР, а гибели Сталина. В его пророчествах о грядущей войне чувствовалось смятение: ведь изгнанник понимал, что только поражение его родины лишит Сталина власти.
Сталин почему-то вспомнил, как принималось решение о высылке Троцкого. Политбюро несколько раз возвращалось к этому вопросу. Во время неофициальных бесед Киров, Рыков, Томский, Куйбышев, Микоян, Петровский высказывали осторожные соображения: может быть, Троцкий одумался? А если он повинится? Нельзя ли ему дать какой-то второстепенный пост? Ведь популярность этого человека все ещё велика… Сталин не хотел примирения. Его злоба и месть не имели «заднего хода». Он знал, что, пока Троцкий жив, пока он в СССР, невозможно чувствовать себя спокойным. После обмена мнениями (тогда это ещё было возможно) решили прозондировать отношение к «примирению» самого Троцкого. Послали в Алма-Ату человека из центра. Через неделю-другую получили телеграмму: Троцкий не видит своей вины и основы для примирения со Сталиным. Генсек, зачитав сообщение, торжествующе посмотрел на соратников: что он говорил? Решение о высылке Троцкого из страны больше никто не оспаривал.
Сам Троцкий 18 февраля 1935 года вспоминал об этом факте следующим образом:

«Во время нашей жизни в Алма-Ате ко мне явился однажды какой-то советский инженер, якобы по собственной инициативе, якобы мне сочувствующий. Он расспрашивал об условиях жизни, огорчался и мимоходом очень осторожно спросил:
— Не думаете ли Вы, что возможны какие-либо шаги для примирения?
Ясно, что инженер был подослан для того, чтобы пощупать пульс. Я ответил ему, в том смысле, что о примирении сейчас не может быть и речи: не потому, что я его не хочу, а потому что Сталин не может мириться, он вынужден идти до конца по тому пути, на который поставила его бюрократия.
— Чем это может закончиться?
— Мокрым делом, — ответил я, — ничем иным Сталин кончить не сможет.
Моего посетителя передернуло, он явно не ожидал такого ответа и скоро ушёл.
Я думаю, что эта беседа сыграла большую роль в отношении решения о высылке меня за границу. Возможно, что Сталин и раньше намечал такой путь, но встречал оппозицию в Политбюро. Теперь у него был сильный аргумент: Троцкий сам заявил, что конфликт дойдёт до кровавой развязки. Высылка за границу — единственный выход!»

Сталин никогда не прочитает этих строк из дневника Троцкого, но он и тогда, в двадцать девятом, не считал высылку лучшим решением. Но судить и тем более физически ликвидировать своего главного соперника он тогда ещё не мог решиться.
Сталину было известно из интервью, которое Троцкий дал корреспонденту одной из буржуазных газет в 1938 году, что изгнанник приступил к написанию книги с предельно лаконичным названием «Сталин». Когда диктатор прочёл об этом в сводке новостей, он внутренне вздрогнул. Нет, Сталин в 1938 году уже не боялся Троцкого, довольно спокойно относился к множеству статей, мелькавших в буржуазных изданиях, которые сочиняли ренегаты, белогвардейцы, троцкисты, просто ненавистники социализма. Но Сталин знал способности Троцкого и понимал, что из-под пера бывшего товарища по борьбе может выйти исключительно ядовитый труд. Зная «скорострельность» Троцкого, он ждал появления книги в 38-м, 39-м, в этом, 40-м году… И торопил Берию, выражал недовольство нерешительностью его агентуры.
Не мог знать генсек, что Троцкий, решив стать биографом своего смертельного врага, вероятно, обрёк себя на творческую неудачу. Это, возможно, самая слабая книга Троцкого. Кроме злобы и желчи, замешенных на едких публицистических выражениях, у него уже ничего не могло сойти с кончика пера. Большим усилием воли Троцкий смог написать семь глав задуманной им большой книги. В её центре Каин, носивший маски Coco, Кобы, революционера, могущественного человека во главе партии и великого народа. Даже не читая книги, знакомый с отношениями Сталина и Троцкого может судить о её содержании. Она написана чёрными чернилами во многом оправданной ненависти. За обложкой незаконченной биографии Троцкий оставил талант публициста, литератора, а главное — объективного историка. Многое сказанное о Сталине верно и точно. Но в книге немало и выдумок, догадок, и все они служат главной цели: показать, как Каин стал Сверхкаином. Для этого, например. Троцкому понадобилось выдумать, что Сталин «пригрел» буржуазию, опирался на неё, карабкаясь на вершину власти. «Бывшие помещики, капиталисты, адвокаты, их сыновья, поскольку они не бежали за границу, включились в государственный аппарат, а кое-кто и в партию». Троцкий утверждает даже, что в государственном аппарате СССР сохранились «представители крупной буржуазии и помещиков…».
По Троцкому, вслед за которым идут и многие хроникеры исторических событий, Сталин родился злодеем, с детства был моральным чудовищем. Не нужно доказывать, что такой подход, с которым мы нередко сталкиваемся и сегодня, ненаучен. Априори никто не может считаться преступником. И никто не рождается злодеем. Наличие отрицательных черт — подозрительность, скрытность, жажда власти, мстительность — не всегда и не сразу реализуется в преступлениях.
Большого научного интереса опубликованные на Западе главы книги «Сталин» не представляют. Но они могут быть свидетельством того, что Троцкий боролся главным образом (хотя бы в этой книге) со Сталиным, а не сталинизмом как явлением.
Троцкий мучительно метался в петле противоречия: отвергая полностью Сталина, он никак не мог отделить от него то, что оставалось пролетарским, рабочим, марксистским. Троцкий справедливо полагал, что сталинизм был не закономерностью, а «исторической ненормальностью», что главный продукт Сталина — создание бюрократического коллективизма и аппаратной машины. Не без оснований Троцкий утверждал, что в будущем неизбежен острый конфликт между бюрократией и социальной инициативой.
Приверженность идее перманентной революции у Троцкого сохранилась на всю жизнь. В 1940 году он писал, что если разгорающийся пожар второй мировой войны не приведёт к краху капитализма, то историческая перспектива, нарисованная марксистами, нуждается в переосмыслении. «Если международный пролетариат окажется неспособным выполнить свою миссию, то социалистическая программа, основывающаяся на внутренних противоречиях капиталистического общества, превратится в утопию». Годы поражений и гонений не могли не сказаться на пророчествах Троцкого. Однако в одном он остался верен себе: все тяготы и лишения пролетариата, рабочего движения связаны с «бюрократическим вырождением» Сталина и его окружения.
Развенчанием лидера нового Интернационала занимался послушный Сталину Коминтерн. У Советского Союза было немало друзей, которые видели в СССР единственный оплот в борьбе против фашизма и надвигающейся войны. Советская пропаганда за рубежом имела в своём арсенале такой постоянный аргумент: «Троцкий — пособник империализма, его шпион, один из организаторов подрывных действий против СССР». Подаваемый в различных вариациях, этот тезис «работал», несмотря на явные натяжки. Где бы ни находился Троцкий: во Франции, в Норвегии, в Мексике, — у него появлялось много идейных и политических врагов. Это были не только члены компартий, профсоюзов, прогрессивных организаций, но нередко и люди из числа сторонников Троцкого, разочарованные бесплодием его программы.
Конфедерация мексиканских рабочих, Коммунистическая партия Мексики и её лидер Ломбардо Толедано яростно протестовали против приезда Троцкого в Мексику. У изгнанника была прочная репутация «врага социализма и рабочего класса». Время пребывания Троцкого в Мексике стало непрерывной борьбой многих общественных организаций за выселение его из страны. Троцкий действительно оказался, как он выражался, «гражданином планеты без паспорта и визы».
Троцкистские организации с помощью мексиканских властей в местечке Койоакан приобрели для Троцкого большой дом, который превратили в настоящую крепость, окружённую высоким бетонным забором со смотровой вышкой. Это было здание с обитыми железом дверями, сложной системой сигнализации, пулемётами у охраны. Троцкого постоянно охраняли не менее десяти полицейских и специальных агентов. У него был даже бронежилет, который можно было использовать при выходе за пределы двора. Пресса, радио многих капиталистических стран охотно разносили по свету пышущие ненавистью к Сталину откровения Троцкого. В апреле 1940 года он подготовил «Письмо к советским рабочим: Вас обманывают», фактически призывающее в канун войны сместить Сталина. Он метался, как в клетке, в своём Койоа-кане, ища способы активизации борьбы со Сталиным. Но сектантство, лозунг, фраза, порой оторванные от жизни, были не в состоянии что-либо серьёзно изменить в Советской России.
За четыре месяца до смерти Троцкий писал: «Октябрьская революция была совершена в интересах трудящихся, а не новых паразитов. Но вследствие запоздалости мировой революции, усталости и в значительной мере отсталости русских рабочих, особенно же крестьян, над Советской республикой поднялась новая антинародная, насильническая и паразитическая каста, вождём которой является Сталин…». Далее Троцкий, утратив чувство реальности, призывал к восстанию против «новой касты». Для подготовки «такого восстания нужна новая партия, смелая и честная революционная организация передовых рабочих. Четвёртый Интернационал ставит себе задачей создать такую партию в СССР». Воззвание кончалось словами, в которых были выражены многолетние неизменные приоритеты Троцкого: ненависть к Сталину и приверженность мировой революции:

«Долой Каина Сталина и его камарилью!
Долой хищную бюрократию!
Да здравствует СССР, крепость трудящихся!
Да здравствует мировая социалистическая революция!
25 апреля 1940 г.
С братским приветом — Л. Троцкий».

Когда Сталин прочитал это «Письмо к советским рабочим», он ещё раз вызвал Берию и зловеще предупредил, что ему надоело и он уже сомневается: действительно ли в НКВД хотят положить всему этому конец? Нарком провёл серию совещаний; были удвоены усилия по ликвидации «пророка». По-видимому, было решено максимально использовать недовольство ряда общественных организаций деятельностью троцкистов, в частности во время гражданской войны в Испании. Как писал Давид Альфаро Сикейрос в книге «Меня называли лихим полковником», ещё в Испании они с друзьями решили: «Будь что будет, но штаб-квартира Троцкого в Мексике должна быть уничтожена, даже если бы пришлось прибегнуть к насилию».
Деятельность Троцкого в этот период объективно способствовала (хотел этого или не хотел изгнанник) интересам Берлина, где внимательно следили за «словесной войной» между Троцким и коммунистическими организациями различных стран, публично не выдавая своего глубокого удовлетворения ситуацией. Коминтерн в ряде документов однозначно осудил деятельность IV Интернационала и его лидера Троцкого, «играющих на руку силам войны».
В этой обстановке на Троцкого были организованы два покушения, последнее из которых окончилось смертью изгнанника. 24 мая 1940 года рано утром «группа неизвестных» в форме полицейских разоружила охрану и атаковала помещение, где жил Троцкий с женой, Натальей Седовой. Как писал Сикейрос, «мы, участники национально-револ, войны в Испании, сочли, что настало время осуществить задуманную нами операцию по захвату так называемой крепости Троцкого в квартале Койоакан». Троцкий и Седова успели забиться в угол, за кроватью. Несколько десятков пробоин от пуль оказалось на месте, где они только что находились. Ни Троцкий с женой, ни их внук не пострадали. Но каждый последующий прожитый день они расценивали как подарок судьбы, день пощады. Они понимали: идёт серьёзная охота. Троцкий жил как смертник в камере, не зная, когда наступит момент казни. У него уже больше не было ни сил, ни желания бежать куда-либо. Скрыться и замолчать он не мог. А война со Сталиным оставляла ему крайне мало шансов на выживание.
Полицейский, приехавший, чтобы вести следствие, спросил Троцкого:
— Подозревает ли господин конкретно кого-либо в покушении?
— Конечно, — ответил чудом уцелевший изгнанник. Наклонившись к уху полицейского, он не без шутовства сказал заговорщицки: «Автор нападения — Иосиф Сталин…».
Убийца-исполнитель был уже рядом. Ещё в 1939 году он стал вхож в дом Троцкого под именем Жака Морнара, друга американской троцкистки Сильвии Агелоф, работавшей одним из секретарей у Троцкого. В сфере торгового кинобизнеса, в деловых кругах Морнар представлялся ещё и Джексоном. Он эпизодически бывал в Койоакане и в частных разговорах давал понять, что ему «симпатична» позиция Троцкого, предлагал различные планы улучшения финансовых дел IV Интернационала. Так или иначе, как стало известно позднее из американской печати, он вошёл в доверие к Троцкому. Джексон не раз заводил разговоры о «сильных личностях», «твёрдой руке». У Троцкого, как вспоминала впоследствии его жена, даже возникли подозрения: не является ли этот бизнесмен фашистом? Но в действительности это был Рамон Меркадер, один из исполнителей воли «вождя народов», с которым он никогда не встречался.
В середине августа Джексон попросил Троцкого поправить его статью по какому-то мелкому вопросу. Троцкий высказал несколько замечаний. Двадцатого августа, во вторник вечером, Джексон пришёл с выправленной статьёй, прошёл в кабинет Троцкого и попросил посмотреть текст. Троцкий сидел над рукописью. Он только что закончил главу «Термидор» своей книги «Сталин», где со злым сарказмом писал: «По приказу Троцкого, отделённого тысячами километров, становились иностранными шпионами глава правительства Рыков и большинство народных комиссаров: Каменев, Рудзутак, Яковлев, Розенгольц, Чернов, Иванов, Осинский и другие… все они состояли в заговоре против Советской власти, когда она находилась в их руках…». Подыскивая самые уничтожающие слова, Троцкий закончил главу (но не книгу!) фразой: «Под этой картиной нужно поставить подпись мастера: Иосиф Сталин».
Войдя, Джексон «положил плащ на стул, достал из-под него альпинистский альпеншток и, закрыв глаза, обрушил его на голову читающего Троцкого со всей силой». Жертва, по словам Джексона, издала «ужасный пронзительный вопль». Агония продлилась ещё сутки.
Трагедия изгнанника, казалось бы, полная: крушение личных надежд, гибель близких от рук Сталина, иллюзорность главной идеи — «мировой социалистической революции» и, наконец, смерть от рук сталинского убийцы. Но в конечном счёте трагедия Троцкого, хотя и с большим запозданием, окрашивается в оптимистические тона. Его главный антипод — другой «выдающийся вождь», хотя и посмертно, предан историей анафеме. Троцкий — этот Дон Кихот мирового революционного пожара — навсегда останется в истории как личность сколь яркая, столь и противоречивая, сколь пророческая, столь и тщеславная. Троцкий и Сталин, уже став «выдающимися вождями», навсегда разошлись, ибо каждый из них не мыслил торжества идеи без собственного триумфа.
Из кармана арестованного Меркадера изъяли письмо, в котором он называл себя «разочаровавшимся сторонником Троцкого». Он не мог простить Троцкому, говорилось в записке, его «сговор с лидерами капиталистических держав». Общественность немедленно поставила вопрос: кто был убийца на самом деле? Кто двигал его рукой? Буржуазная печать, естественно, и не без оснований, дружно, хором скандировала: Сталин, Москва, ГПУ, коммунисты. Однако Жак Морнар, он же Джексон, он же в действительности Рамон Меркадер, получив двадцать лет одиночки и полностью отсидев их, не отступил от своих первых показаний. Врачи и психиатры в течение двадцати тюремных лет пытались приподнять завесу над тайной этого человека. Но он стоял на своём.
Убил Троцкого бывший лейтенант испанской республиканской армии Рамон Меркадер, которому в то время было 27 лет. Он был орудием давно вынашиваемой операции, в которой участвовала большая группа специально подобранных людей под руководством Эйтингона. В конце концов выбор пал на Меркадера. Он не только имел боевой опыт, но и был убеждён, что восстание анархистов и троцкистов против республиканского правительства в мае 1937 года в Испании было благословлено самим затворником из Койоакана. Меркадер ещё не «остыл» от войны, видел в акции убийства благородное революционное деяние. Террорист имел при себе пистолет, кинжал, но использовал ледоруб, надеясь незаметно выйти из дома после исполнения «приговора», вынесенного далёким Сталиным в Москве. Может быть, Меркадеру сохранили жизнь потому, что суд учёл последние слова истекающего кровью Троцкого, брошенные схватившим убийцу охранникам:
— Не убивайте его! Пусть он скажет, кто его послал!
Берия после смерти Троцкого получит повышение: станет через пять месяцев Генеральным комиссаром государственной безопасности, передаст дела госбезопасности В.Н. Меркулову, сохранив за собой пост наркома внутренних дел, и присовокупит к нему должность заместителя Председателя Совнаркома.
Когда обнародовали завещание Троцкого, основная часть которого была написана 27 февраля 1940 года, Сталин не мог удержаться, чтобы не прочесть его в переводе. Троцкий, конечно, не обошёл вниманием своего главного врага: «Мне незачем здесь ещё раз опровергать глупую и подлую клевету Сталина и его агентуры: на моей революционной чести нет ни одного пятна. Ни прямо, ни косвенно я никогда не входил ни в какие закулисные соглашения или хотя бы в переговоры с врагами рабочего класса. Тысячи противников Сталина погибли жертвами подобных же ложных обвинений». Затворник пытался составить завещание в духе последних писем Ленина. Но этого не получилось. У Ленина последняя мысль и воля были обращены только к народу, партии, её Центральному Комитету. Троцкий же говорил главным образом о себе, о своей «преданности делу», своей «чести», своих принципах. «Если бы мне пришлось начать сначала, — писал Троцкий в завещании, — я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным. Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом… Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности». Троцкий в своём завещании не упомянул даже своего детища — IV Интернационал…
Сталин перестал расхаживать по кабинету, раскурил трубку, сел за стол. Газету с сообщением о «смерти международного шпиона» отложил в сторону и придвинул к себе папку с надписью «Документы Наркомата иностранных дел».
Редакция попросила меня прокомментировать публикуемое в этом номере эссе Л.Д. Троцкого «Национальное в Ленине». Впервые я прочитал эти заметки ещё в мае 1988 г., готовясь к первой лекции о Троцком и троцкизме в Ленинграде, а теперь, перечитав, снова убедился в том, что это очень интересное и ценное произведение.
В самом деле, создалось парадоксальное положение. После войны на протяжении сорока лет издаются солидные двухтомники, трехтомники, пятитомники воспоминаний о В.И. Ленине. В них много ценного, хотя большинство воспоминаний препарированы и сокращены. Но из всех изданий исключено самое ценное — воспоминания ближайших соратников Владимира Ильича: Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Троцкого, десятков других людей. Ещё бы! Ведь всё это были «враги народа»: собрание иудушек и штрейкбрехеров, замышлявших убить либо Ленина, либо его верного ученика и продолжателя Сталина! И отношение к ним не изменилось даже после XX съезда КПСС. Только в самое последнее время советскому народу возвращены имена тех, кто делал революцию в 1917 г. и закладывал первые камни в строительстве социализма, отстоял социалистическую Родину в гражданской войне. Стало возможно упоминание имён в печати, появились материалы об этих людях. Но нашему читателю, да и, скажем прямо, специалистам-историкам, всё ещё не известно отношение соратников к Ленину, их воспоминания о нём.
А ведь это те, кто жил с ним десятилетиями рядом, споря и соглашаясь, кто порой враждовал, но потом приходил снова, покорённый его всеохватной преданностью делу, бескорыстием. Он был для них старшим товарищем, более опытным и знающим другом. И, относясь к нему по-товарищески, они уже тогда не могли не видеть его исключительности. И они писали об этом и говорили, хотя сам Ленин смущённо и недовольно отмахивался от таких слов.
Публикуемое ниже эссе впервые напечатано 23 апреля 1920 г. в «Правде». Поводом для этого явилось, очевидно, пятидесятилетие Владимира Ильича. Но Троцкий написал не просто юбилейную речь, он выразил здесь своё многолетнее восприятие Ленина. И это представляет главный интерес.
Тема, взятая им для эссе, была смелой и в те годы, когда мировая революция и уничтожение национальных границ казались делом близким, вопросом завтрашнего дня. Она неожиданна и для нас, живущих в 1989 г.
Я помню, как ещё двадцать лет назад усиленно пропагандировались выступления некоторых литераторов, которые пытались отделить Троцкого от Ленина в период гражданской войны. А точнее — все, что там было хорошего, отдавалось «нашему человеку» — Ульянову-Ленину, а все кровавое и жестокое — расстрелы офицеров по подозрению в изменах, массовые экзекуции, геноцид против казаков и пр. — приписывалось исключительно «чуждому русскому народу и русской культуре» — Бронштейну-Троцкому. Нелепость такого подхода была очевидна (для тех, конечно, кто хотел видеть) и тогда. Их невозможно разделить в те годы. И доля успехов, и мера ответственности у них равная, если даже не большая у Ленина как главы Совнаркома. Кроме того, вчитайтесь в эти строки, написанные на образном русском языке. И будет ясно, что Троцкий так же всецело принадлежит русской культуре и русской литературе, как, скажем, Рубинштейн — русской музыке, а Левитан и Леонид Пастернак — русской живописи.
Два слова пояснения. Уже 25 лет я изучаю жизнь и деятельность Владимира Ильича Ленина. И данная Троцким характеристика Ленина как национального типа подтверждает и известные мне отзывы других современников Владимира Ильича, и мои собственные наблюдения над источниками. Хотя среди предков самого Ленина мы найдём русского и калмычку, шведку и еврея, он в то же время с детских лет, как губка, впитывал в себя все лучшее, что было в русской народной и дворянской культуре. Он был прост сам и близок к человеку, умел находить общий язык с любым крестьянином и рабочим, вызывал с их стороны доверие и симпатию. Он был наделён способностью привлекать к себе людей. Увы, этой способности Троцкий был лишён с детских лет, он ставил на первое место прежде всего стремление к самоутверждению и независимости.
Троцкий наблюдал Ленина два десятка лет, с 1902 года. В публикуемом тексте он делится с читателем и своим сокровенным наблюдением, и размышлениями об интернациональном и национальном. Это соотношение представлялось тогда иначе, чем сегодня. Тогда — это Россия и весь остальной мир. Советская Россия и пока ещё капиталистический мир, который завтра же станет социалистическим тоже. Поэтому в общем плане эта статья иллюстрирует подход русских большевиков к мировой революции, который разделял и Ленин. Только после поражения Красной Армии в советско-польской войне и крушения планов «советизации», как тогда говорили, Польши и Германии Ленин начал пересматривать концепцию мировой революции эпохи 1917-1920 гг. Так что перед нами вдвойне интересный исторический документ. Эта работа неоднократно издавалась при жизни Ленина. Здесь текст печатается по газете «Правда» от 23 апреля 1920 года.