Багира

Понедельник, 09 25th

Последнее обновлениеВс, 24 Сен 2017 6pm

Для всей Европы, за исключением Испании, 1810 и 1811 гг. были годами мира. Император мало выезжал за пределы парижских предместий, однако его труд как всегда был максимально интенсивен.

Рабочий день императора

Журнал: Империя истории №1, июль/август 2001 года
Автор: Жюль Берто, Максимильен Вокс

Фото: Наполеон в своём кабинетеИз Тюильри или Сен-Клу его взгляд охватывал всё: ничего не происходило без его ведома. Как проходил рабочий день этого неутомимого труженика?
Как только Наполеон обустроился в Тюильри (хотя в то время он был всего лишь консулом Бонапартом), он занял бывшие апартаменты Людовика XVI с окнами в сад, располагавшиеся на втором этаже и состоявшие из семи комнат, в которые можно было попасть по лестнице, смежной с павильоном Флоры, так называемой «лестнице жилой части».
Эти семь комнат представляли собой анфиладу и следовали в таком порядке: передняя, приёмная, салон Императора, рабочий кабинет, топографический (бывшая спальня Людовика XVI), и, наконец, его личная комната с обширной ванной комнатой рядом.
Позади этих помещений проходил коридор без окон и размещались две тёмные комнаты: в одной находился дежурный, в другой — хранитель портфеля с секретными бумагами. Два человека, доверенные лица, несли эту службу посменно каждые двадцать четыре часа. Они ели и спали в этом тайнике, наводили порядок и общались с приходившими гостями только через окошечко.

Внутренний кабинет

Кабинет Императора и топографический кабинет образовывали то, что Наполеон называл своим «внутренним кабинетом», в котором проводил большую часть времени, находясь в Париже. Там он действительно чувствовал себя как дома, защищенным от назойливых посетителей, в отличие от «внешнего кабинета» — целиком парадного. Это было убежище, святая святых Императора, куда входил только секретарь, где разрабатывались все планы, откуда исходили все депеши, приказы, которые затем разносились по всей Европе.
Император считал его в некотором роде частью своей спальни и находился там иногда в халате, не заботясь о внешнем виде. Барон Фэн оставил нам самое подробное описание «внутреннего кабинета».
Комната была в длину больше, чем в ширину, с одним окном, поэтому не могла быть слишком светлой. Дальняя стена была заставлена застеклёнными книжными шкафами — библиотекой исторических трудов. Находившиеся в нише библиотеки высокие часы с маятником били каждый час, а вдоль перегородки напротив камина располагалась консоль с новыми книгами. Сидя за рабочим столом, Император находился спиной к камину.
Стол был необычный, форма его напоминала скрипку. Наполеон сам его нарисовал и заказал несколько штук, чтобы в каждой из его резиденций был такой стол. Сидя за столом в центре, в полукруге выемки, Император оказывался максимально приближённым к собеседнику, сидящему напротив. Справа и слева широкие части стола всегда были загромождены бумагами. Рабочее кресло античной формы было обито тёмно-зелёным сукном, закапанным чернилами.
В углу у камина находилась козетка, на которой Наполеон обычно устраивался для разговора, а у окна — маленький столик секретаря.
Именно в этом кабинете Наполеон работал с середины ночи. Известно, что Наполеон был наделён удивительной способностью — засыпать и просыпаться по своей воле. Уснув ночью, он вставал к двум часам утра и, накинув простой халат — из белой бумазеи летом и белого мольтона зимой, — проходил в свой кабинет, где в абсолютной тишине ночи, прерываемой только ритмичными шагами караульных под его окнами, занимался важными делами, разобраться с которыми Императору не хватило дня.
Быстро, мелким, практически нечитаемым почерком, разобрать который мог только его секретарь, он писал примечания, набрасывал ответы, визировал приказы, затем снова ложился спать, часто после того, как принимал ванну, обычно очень горячую.

Не жалея воды

Ровно в семь часов он снова вставал. В его распоряжении были четыре камердинера: Констан, Сенешаль, Пелар и Юбер. Констан служил дольше всех. Именно он обычно присутствовал при утреннем туалете Императора; ему помогал Рустан, мамелюк, привезённый из Египта, прославившийся своим азиатским костюмом и тюрбаном.
Рустан сопровождал Императора при всех его передвижениях, следуя на лошади сзади. На охоте он носил ружья Наполеона, заслужив таким образом ещё и звание оруженосца, которым его иногда наделяют. Наполеон испытывал к нему особую привязанность.
Император очень заботился о чистоте своего тела. Полностью раздевшись, он мылся, не жалея воды, в просторной серебряной ванне, лицо мыл чрезвычайно тонкими маленькими губками, затем брился перед зеркалом, которое Констан держал на высоте его лица. Потом тщательно чистил зубы щёткой, смоченной специальным составом, прополаскивал рот смесью водки и освежающей воды. Наполеон сам подрезал себе ногти, не прибегая к услугам маникюрш, хотя эта профессия уже входила в моду и ею, в основном, овладевали женщины, разорённые революцией. Однако вначале Император имел педикюршу, к услугам которой, впрочем, впоследствии никогда более не обращался. Убеждённый в пользе растираний, он тер себе щёткой грудь и руки, а Рустан натирал ему спину и плечи.
Будучи очень весёлым в этот утренний час, Наполеон обычно напевал один из своих любимых мотивов — «Монако» или «Мальбрук», разговаривал с Констаном, заставляя того выбалтывать служебные или дворцовые сплетни. Потом Императора опрыскивали одеколоном с головы до ног, и он начинал одеваться.

Он одевается

Наполеон всегда одевался одинаково — в униформу полковника гвардейских конных гренадёр: синий мундир с белыми лацканами и красными отворотами, бутоньерка ордена Почётного Легиона и Железной короны, на груди звезда и поверх мундира большая лента. На ногах — шёлковые чулки и туфли с золотыми пряжками. Садясь на лошадь, для экономии времени он не менял чулки, а лишь менял туфли на сапоги на шёлковой подкладке для верховой езды.
Существовал также мундир, сшитый для больших придворных приёмов, но Наполеон носил его очень редко, говоря, что ему мешает этот нелепый наряд. Он, приказывал заботится о своих вещах и менять их, если они изнашивались и это становилось уже слишком заметным.
Часто, когда Император уже заканчивал свой туалет, появлялся его первый медик Корвизар или его хирург Иван. Наполеон очень ценил разговоры с Корвизаром, любезным человеком с седыми волосами и подбородком, погруженным в жабо по старинной моде. Он часто добродушно подшучивал над медиком, бессилием врачей, неэффективностью их снадобий, над проблемами жизни и смерти. «Это была, — говорит Меневаль, — настоящая перестрелка остротами и пикантными репликами. Однако Корвизар выходил из осад с редким присутствием духа, благодаря своей находчивости и юмору».
Одевшись, Наполеон, зябко поеживаясь, садился у огня и быстро проглатывал чашку чая или напитка из апельсиновых листьев. Приходил Дюрок, гофмаршал дворца, а также г-н де Ремюза, распорядитель императорского гардероба.
В этот утренний час являлись и различные поставщики, которых Император хотел видеть лично и с которыми обменивался несколькими быстрыми фразами. Затем он проходил в свой рабочий кабинет, где уже находился его секретарь, и начинал, можно сказать, борьбу с бумагой. Итак, около восьми часов он окунался с головой в работу.

Малый утренний выход

Когда часы били девять, Наполеон прерывал свою работу. Постучав в дверь, появлялся дежурный камергер и объявлял утренний выход, который происходил в салоне Императора, комнате со стенами, обитыми лионской парчой, с расписным потолком и штофной мебелью мануфактуры Гобеленов с ящиками, на которых изображены мифологические сюжеты. К этому времени в салоне уже находились начальники дворцовых служб, а также несколько министров, принцев крови, кардиналов, высших офицеров, к которым присоединялись те, кто в этот день получил право входа, и те, кто должен был передать сообщения Императору. «Малый утренний выход» происходил каждый день, кроме четверга, когда проводился «парадный утренний выход» Императора. Обычно эта церемония проходила довольно быстро. Наполеон обращался то к одному, то к другому, задавал несколько вопросов, ловил на лету краткие ответы, обходил присутствующих, делал лёгкий поклон и возвращался в свой кабинет. Если были назначены аудиенции, приём продолжался.
Стоя перед камином, огонь в котором разводили только поздней осенью, он выслушивал просителей, не подавая им руки, не делая никаких знаков одобрения или отказа. Однако его феноменальная память удерживала все, что было сказано, и через несколько секунд он диктовал секретарю замечания по каждому вопросу.
Если малый выход проходил быстро, Император возвращался в кабинет и опять разбирал бумаги до десяти часов, времени, определённого как начало обеда.
Обычно он ел один за круглым столиком, который приносили прямо в салон, рядом с ним находился лишь префект дворца в красивом малиновом мундире и метрдотель — Дюнан. Он ел минут десять, неаккуратно, не заботясь о чистоте, часто запуская руку в блюдо и оставляя множество пятен на одежде.
Во время обеда он не следовал никакому порядку, переходил от лёгких закусок, подаваемых перед десертом, к первым блюдам, затем возвращался к жаркому. Он явно торопился побыстрее закончить трапезу, так как жутко боялся растолстеть. Эта мысль изводила его, и он бесконечно делал замечания Дюнану по поводу избытка блюд, которые ему готовили: закуски, суп, жаркое, антреме (лёгкие блюда перед десертом), четыре десерта (компот, фрукты, сыр и сласти).
— Слышите вы, я хочу только одно блюдо!
Часто Императору подавали его любимое блюдо — курицу, приготовленную с маслом и луком, которую сначала называли «курица по-провансальски», а позже «курица а ля Маренго». Он также любил жареную баранью грудинку, слоеные пирожки по-королевски, тимбали по-милански (кушанье, запеченное в тесте) и блюдо из рыбы, покрытое сверху средиземноморскими барабульками. Наполеон обычно пил вино «Шамбертен» (вообще, он пил мало). Затем ему подавали очень крепкий кофе.
Между приёмами пищи он никогда ничего не ел, кроме тех случаев, когда работал ночью, — тогда ему приносили чашку шоколада. Что касается табака, он его нюхал постоянно, без конца извлекая из табакерки, которую вставлял в карман жилета. Когда табакерка пустела, Император делал знак тому, кто находился рядом, секретарю или камергеру, и слуги торопились принести новую табакерку из его комнаты, где на столе стояли в ряд дюжина наполненных.

Испачканный соусом

Обед был для Наполеона временем краткого отдыха. С тех пор как родился его сын, мадам де Монтескье, гувернантка детей правящей семьи Франции, получила приказ приносить младенца — Римского короля — каждый день в это время. Он брал ребёнка на руки, давал ему воду, подкрашенную вином, поддразнивал его, пачкал ему лицо соусом и громко хохотал, видя сына смеющимся.
Он любил играть с детьми из императорской семьи, присутствия которых требовал во время обеда. Император был особенно привязан к детям Гортензии, однако маленький Наполеон-Шарль оказался вспыльчивым, не всегда принимающим шутки Императора адекватно.
Однажды, когда Наполеон стащил у мальчишки яйцо и положил его к себе в карман, тот взорвался дикой злобой.
— Отдай яйцо или я тебя убью! — крикнул он Императору.
— Как, мазурик, ты хочешь убить своего дядю?
Пришлось вернуть яйцо мальчику.
— Ты станешь чудесным забиякой! — сказал ему Наполеон, ущипнув за ухо.
Пятилетняя Баччиочи была не менее дерзкой. Когда Император упрекнул её в том, что она ночью описалась в кровати, девочка сказала ему с большим достоинством:
— Если вам нечего сказать мне, кроме глупостей, я ухожу.
Император разразился смехом, а потом рассказал эту историю всем своим многочисленным посетителям, среди которых были: писатели, художники, учёные, соратники по Египетской кампании. В числе завсегдатаев — геометр Костаз, назначенный Наполеоном интендантом зданий, принадлежавших короне; Монж, математик, ставший сенатором; Бертоле, химик, вечно испытывающий денежные затруднения и никогда не уходивший из Тюильри с пустыми руками; Денон, главный директор музеев, недавно возведённый Императором в бароны, столь же искусный придворный, сколь ловкий и предприимчивый администратор, уже перестроивший Монетный двор и приступивший к реставрации Лувра; Фонтен, по выражению Наполеона, «лучший архитектор Франции», всегда имевший в голове какой-нибудь план украшения Парижа.

Мастер трагедии

Потом приходил Барбье, библиотекарь Императора. В придворном мундире коричневого цвета, с завитыми и напудренными волосами, завязанными в косичку, в жабо, с кружевными манжетами и шпагой на боку он походил на персонажа, доставшегося в наследство от Старого Порядка. Барбье появлялся со шляпой в руках, за ним — огромная корзина с книгами для Наполеона, и сразу затевал с Императором литературную беседу, которую властитель с удовольствием поддерживал, будучи сам писателем, старым поклонником Руссо и Делилля.
Затем приходили для беседы художники: Давид, Изабе, Жерар. Давид был, как известно, любимым художником Наполеона. Видя в нём желанного живописца своего правления, Император всячески поддерживал его, сделав в какой-то мере своим официальным художником. Изабе, ученик Давида, чувствовал себя при дворе не хуже: можно сказать, что он был среди ближайшего окружения Бонапарта с незапамятных времён, с эпохи Мальмезона, куда его приглашали на праздники для самого узкого круга.
Отдельно следует сказать о Тальма. Лицо Наполеона светлело, как только он замечал своего любимого актёра. Сколько увлекательных бесед провели они вместе, рассуждая об интерпретации той или иной роли! Император не позволял себе давать советы актёру, только что сыгравшему Нерона в «Британике».
Но когда Тальма исполнил роль Цезаря в «Смерти Помпея», Наполеон сказал ему:
— Есть один стих, смысл которого от вас ускользнул, вы его произносите слишком искренне: «Для меня тот, кто занимает трон, бесчестен…» Цезарь никогда не говорит то, что думает. Не заставляйте Цезаря говорить, как Брута. Когда Брут говорит, что короли ему отвратительны, ему следует верить, но никак не Цезарю. Отметьте эту разницу.
То ли потому, что он признавал правоту Императора, то ли из низкопоклонства, Тальма очень считался с такими замечаниями и изменял свою игру в соответствии с ними. И Наполеон, восхищённый, направлял ему знаки безмерного преклонения.
Тем временем время шло вперёд, и «переменка» заканчивалась быстрым визитом — по крайней мере до развода — к Жозефине, которая пообедала с придворными дамами в своих апартаментах, сыграла короткую партию в бильярд и снова уселась на свой любимый диван перед занятием вышивкой. Наполеон прерывал женскую беседу, поддразнивал одну или другую из присутствующих дам, становясь привычно галантным или ворчливым в разные дни.
Когда императрицей была уже не Жозефина, а стала ею Мария-Луиза, Наполеон в противоречие себе, первое время обедал с ней, однако мало-помалу возвращались привычки, и новая правительница должна была есть одна в кампании мадам де Ларошфуко. Император, как и в прежние времена, спускался к ней, обнимал свою «добрую Луизу», осматривал её вышивки и рисунки, слушал даже мелодию на клавесине, но его взгляд вскоре отдалялся от присутствующих; неотступная мысль о работе, которая его ожидала, чувствовалась опять. Он ещё раз обнимал свою «добрую Луизу» и снова быстро поднимался в свой кабинет.
Там он оставался до шести часов вечера, привязанный к своей адской работе, кроме тех дней, когда был Государственный Совет, советы министров или административные советы.
Известна значимость, которую Наполеон придавал Государственному Совету, превращенному при нем из административного трибунала в подлинный мотор всей огромной государственной машины, управляемой его императорской волей. Наполеон занимался только делами, решение которых зависело от него. Дискуссии, как правило, были очень краткими, и хотя Император высказывал только свои мнения, очень редко бывало, чтобы он не присоединялся к тем, кто высказывался перед ним со всей прямотой.

Барабанная дробь

По средам и пятницам в полдень проводились совещания. В Тюильри для этого была предназначена длинная и красивая комната, соседствующая с часовней. В конце её находилась большая дверь, через которую появлялся Император.
По всей длине зала располагались два параллельных ряда столов, за которыми по иерархии рассаживались государственные советники; справа и слева другие перпендикулярные столы предназначались для докладчиков, а вдоль стен стояли табуреты и стулья для слушателей.
Напротив главной двери находилась маленькое возвышение, к нему вели две ступени — это было место Наполеона. Там стояло его кресло и его стол с канцелярскими принадлежностями. Справа от места Императора, но ниже, на уровне ассамблеи, располагались архиканцлер и главный казначей; наконец, чуть дальше, слева, было место г-на Локре, редактора дипломатических документов.
Барабанная дробь объявляла прибытие Императора. Большая дверь открывалась, присутствующие вставали. Наполеон входил и быстро садился, один из его камергеров оставался рядом с ним все время слушаний. Архиканцлер представлял ему порядок дня, список тем для дискуссии, и Наполеон сразу отмечал те, обсуждение которых требовало его присутствия.
Дискуссия начиналась и продолжалась часто на протяжении часов, каждый имел право представить свои аргументы. Следовало говорить стоя и не читая. Накал страстей часто выходил из берегов, устанавливаемых имперской иерархией. Как в тот день, например, когда Наполеон был прерван несколько раз.
— Наконец, господа, — закричал он, — я не закончил, я прошу вас дать мне продолжить. В конце концов, каждый, мне кажется, имеет право высказывать здесь своё мнение.
При этих словах никто не смог удержаться от смеха, Император в первую очередь.
В некоторые дни он сам, озабоченный каким-либо иным делом отвлекался от слушаний. Тогда, рассказывает Лас Каз, «он ходил по залу с отсутствующим взглядом или уродовал карандаши своим перочинным ножиком, нередко протыкая этим самым ножиком обивку стола и ручку своего кресла, а ещё чаще использовал свой карандаш или перо для нанесения на бумагу каракуль странных форм, которые после его ухода становились объектом вожделения молодых людей, вырывавших листы с ними друг у друга».
Продолжительность дискуссий становилась зачастую причиной настоящей усталости членов Совета, которые к концу были доведены до изнеможения, что никогда не случалось с Императором. В восемь часов вечера, просидев там с полудня, он был так же свеж и бодр, как в начале. Иногда он имел снисхождение к своим собеседникам и соглашался на получасовой перерыв в слушаниях, чтобы они могли восстановить свои силы, но сам лишь выпивал стакан воды.
Эти слушания были полны интереса для тех, кто там присутствовал, так как Наполеон без конца брал слово, и его красноречивые, пылкие реплики по самым разным поводам пользовались неизменным успехом.
Однажды это случилось, когда речь зашла о бывшей Конституционной Ассамблее.
— Было довольно глупо с её стороны, — воскликнул он, — упразднить дворянство, что унизило всех. Я сделал лучше: я возвысил всех французов, каждый может быть горд.
В другой раз, занимались организацией иллирийских провинций, недавно приобретённых. Часть этих смежных с Турцией провинций имела хорватские полки, настоящие военные колонии, основанные веком раньше, для пресечения турецкого разбоя. Комиссия предложила их расформировать.
— Вы сошли с ума? — закричал Наполеон.
— Сир, — ответил докладчик, — турки не осмелятся сегодня снова начать свои бесчинства.
— И почему, сударь?
— Сир, потому что Ваше Величество стал их соседом.
— Ах, да, — взорвался Император. — Вы переполнены сегодня комплиментами — «сир» да «сир»! Хорошо, сударь, сходите отнесите их туркам, которые ответят вам ружейными выстрелами, а вы мне об этом сообщите!
Когда Государственный Совет не заседал, день Императора проходил за диктовками своему секретарю и в долгих объяснениях с министрами.
Когда же заканчивалась эта изнурительная работа? В идеале и по установленному распорядку — к постоянному времени ужина, к шести часам.

Двадцать три жареных курицы

Тем временем часы били шесть, потом семь, потом восемь, а Император по-прежнему не появлялся. На кухне, каждые четверть часа жарится на вертеле новая курица, чтобы можно было принести её в любой момент. Так, однажды вечером, когда Император спустился только в одиннадцать часов, были поджарены двадцать три курицы!
Наконец, вот он. Одним взглядом Наполеон оценивал туалеты присутствующих дам и проходил в столовую императрицы. За исключением воскресенья, он ужинал наедине с ней. Сам метрдотель ставил блюда на буфетный стол и разделывал кушанья, передавая их камердинерам и пажам…
Как и обед, ужин длился недолго: четверть часа, едва ли двадцать минут. Обычно он состоял из супа, четырёх закусок, двух горячих блюд, двух блюд, подаваемых перед десертом, двух салатов и разнообразных десертов. Когда Мария-Луиза стала императрицей, к этому прибавили многочисленные пирожные, от которых она была без ума.
Едва ли Наполеон отдавал себе отчёт в том, что ест, и ужин не был для него временем отдохновения. Между двумя кусками он знакомился с последними депешами, которые только что прибыли, или ему читали отрывки из иностранных газет, или он звал гофмаршала дворца, чтобы отдать ему приказы, потом, проглотив последний кусок, он возвращался с императрицей в салон.
Паж приносил чашку, в которую метрдотель наливал кофе. Потом императрица возвращалась в свои апартаменты, тогда как Наполеон оставался в окружении высших офицеров, камергеров, часто министров, с которыми вёл длительные беседы. Иногда же он скрывался ещё на час в своём рабочем кабинете. Но, когда императрица устраивала приёмы у себя, а это происходило через день, он никогда не позволял себе там не появиться. Наполеон находил её в блистательном окружении. Декольтированные женщины в парадных платьях из муара или атласа, офицеры или высокопоставленные чиновники в великолепных мундирах, принцы и принцессы императорской фамилии, фрейлины, — аудитория избранная, но никакой непринужденности. Все держатся чопорно и напыщенно, что тоже вряд ли способствовало отдыху Императора.

Император диктует

«Никто лучше не умел планировать день, чем Император: смыслом его существования была работа», — сказал Пон де л’Эро, человек, который видел его вблизи. Сверхчеловеческий труд Наполеона, его способность к концентрации всех сил и воли, его неоспоримая логика, его желание видеть все собственными глазами приводили в изумление современников. Историки единогласно превозносят многочисленные «регистры» его памяти, его способность создавать планы на будущее, постоянное умственное напряжение, направленное на их реализацию.
«Никогда не случалось, — рассказывал барон Фэн, один из секретарей Императора, — чтобы Наполеон входил в кабинет позже восьми часов утра. Секретарь вставал и оставался на мгновение стоять. В папке под заголовком «На подпись» Наполеон находил письма и решения, продиктованные им накануне: очень редко он подписывал что-либо, не прочитав, это доказывают сделанные его рукой помарки и пометки, которыми пестрят эти письма. Подписав, он поднимался, бросал досье на стол секретаря, произнося:
— Отправьте.
Затем он подходил к камину и быстро читал ночные депеши и утреннюю корреспонденцию, найдя всё это сложенным в стопку на круглом столике рядом с козеткой. Дальше следовали бюллетени различных полиций; тайная корреспонденция, сокрытая в маленьком портфеле из красного сафьяна. Кроме того, Наполеон имел «друзей», которые (в среднем за тысячу франков в месяц) получали задание со всей прямотой писать ему обо всём, что происходило, что вокруг говорили и что они, «друзья», сами думали — среди них были Фьеве, мадам де Женли, Барер и другие.
Наполеон вставал с кресла, ручку которого он исцарапал ударами перочинного ножа:
— Пишите!
Секретарь сидел против света у высокого окна и поэтому был виден только его силуэт. За окном — шелковистое полотнище парижского неба и верхушки деревьев сада Тюильри. Секретарь — «пишущая машинка» — сжимая зубы склонялся с пером наготове над бумагой, бережно приготовленной в полулистах, сложенных согласно ритуалу посередине полей.

Не допускающие возражений приказы

Настоящим инструментом для работы Императора был он сам. Его мозг — единственный мотор. Все остальные от его братьев-королей до последнего конскрипта, — лишь винтики огромной постоянно действующей машины, очень сложной по своей конструкции и очень простой в своём принципе: последовательная цепь шестерёнок, увеличивающихся до бесконечности…
Секретарь виден в амбразуре окна, сгорбившийся над своим столом, сдерживающий своё дыхание, как бегун, ожидающий сигнала, — это лишь скромнейший из винтиков машины, но существенный: тот, от которого зависит вся система передачи… Каково бы ни было его имя — Меневаль, Фэн, Дешан, Мунье, Жуан или Флери де Шабулон — от него требуется только молчать, писать со скоростью мысли, понимать то, что не услышал, догадываться о том, что не понял, и быть, в конце концов, способным перечитать написанное; при отсутствии этой детали вся цепь ответственности не будет работать.
За спиной секретаря — мерно вышагивающая фигура Императора. Только что возникшую идею необходимо зафиксировать. Голос не диктует — говорит. Ровно, быстро, размеренно, как если бы Наполеон разговаривал сам с собой, не беспокоясь о том, что его услышат. Улавливай, кто может! Голос приближается и удаляется, вторя ритму шагов Наполеона: туда-сюда, из конца кабинета в конец. Он может выражать свои мысли лишь при ходьбе.
И тут же — конкретные распоряжения:
— Брат, мой, нет необходимости… Кузен мой, я вижу с сожалением… Господин префект, прикажите, чтобы…
Приказ короткий, не допускающий возражений, но обстоятельный, сопровождаемый уточнениями, которые сразу отсекают всякую возможность отговориться предписаниями и отбрасывают любое поползновение прибегнуть к уверткам. Наполеон, как никто другой, постиг суть командования — беспрестанно задаваться вопросом, «что они ещё могут выдумать».
Часто надо было уколоть адресата, поставить его на место: это были остроумные шутки, резкие слова, которые задевали, словно удар хлыста, вспышки чёрного юмора, ещё более приводящие в замешательство тем, что внезапно обрывались.
Ещё чаще, так как речь шла не только о том, чтобы приказывать, но и о том, чтобы обучать, — это был разговор, который вёлся с невидимым собеседником. Его присутствие Наполеон отмечал паузами в репликах, как будто бы держал перед своим взглядом лицо адресата, расшифровывая, догадываясь о его реакциях, предугадывая на расстоянии его скрытые мысли…
Тогда он не просто говорил, он обсуждал пункт за пунктом, он объяснял, доказывал, зажигался собственной мыслью, стремясь как можно доходчивее донести её и волнуясь от того, что не будет понят.
Его тон становится особенно напряжённым, убедительным, сожалеющим и по-императорски веским, когда он обращается к своим братьям и сёстрам, этим корсиканцам из семьи Бонапартов, вознесенным благодаря ему на вершину власти. И подумать только, что глупец, который получит это письмо, поймёт неправильно или наполовину, или ещё хуже — возгордится, в искажённом свете воспринимая императорские слова!…
Как быть повсюду одновременно, когда только ты знаешь все, можешь все, соединяешь в себе все? Речь Императора становится торопливой, шаги ускоряются; характерное выражение гнева появляется вдруг на его лице.
В работе над письмами, так же как в бою, секрет Наполеона состоял в том, чтобы бить неприятеля по частям, бросая силы последовательно на каждое из слабых мест. При диктовке он весь свой гениальный ум концентрировал на уязвимых сторонах характера адресата-собеседника, давил на них и при помощи чернил, пера и бумаги воссоздавал то, что Беньо называл чудом реального присутствия…

«Ящички» ума

Обычная привычка Наполеона — приподнимание правого плеча, сопровождающееся выкручиванием руки, дергающей за рукав машинальными рывками, — отражала ритм идей, подчёркивала фразы. «Человек-машина» яростно писал, его перо галопировало на бумаге, не в состоянии поспеть за ходом мыслей Императора, спотыкалось, упиралось, перескакивало через пробелы, снова опускалось на место … Перо переставало скрипеть секунд на тридцать, подчёркивая внезапно наступавшую тишину.
Время нюхать табак, щепотка которого тотчас же высыпалась на жилет. А затем опять:
— Пишите!
Продолжалось хождение туда-сюда, с регулярностью маятника, между библиотекой и окном. На очереди — работа над длинной инструкцией, которая займёт страницы и страницы, продиктованная без остановки глава за главой, статья за статьёй, с разделами, подразделами, пронумерованными параграфами, абзацами, примечаниями и ссылками…
Затем следовали: план фортификационного сооружения, порядок движения войск, финансовый регламент, послание к правителю иностранной державы, приказы о задержании, о производстве в офицеры, о вознаграждении; затем — постскриптум к первому письму, потом дополнение к постскриптуму. Каждая клетка мозга оказывалась задействованной по очереди, приносила ощутимый результат, как пчела мёд.
Об этой способности Наполеона открывать и закрывать по желанию «ящички», ячейки своего разума Тэн написал страницу, ставшую классической, к которой не мешает обратиться: «ничто не может отменить первого впечатления восхищения и изумления, испытанного при открытии того количества и разнообразия писем и решений, которые диктовал каждый день Император. Следует отметить частоту дней, когда были продиктованы десять, двенадцать, пятнадцать важных документов, отметить случаи, когда их было по двадцать или двадцать пять…».

Перемирие или амнистия?

О плохом почерке Наполеона написано много: ложью является мнение, что его каракули, как утверждает Шатобриан, были притворством, предназначенным для сокрытия недостатков орфографии (Талейран обвинял его даже в неумении диктовать). Другие члены семьи Бонапартов, все писатели многословные, но вполне приличные, обнаруживают почерк столь же абсолютно нечитаемый, как и у их великого брата, причиной которого является их естественная врождённая нетерпеливость.
По правде говоря, Император, когда обстоятельства заставляли его браться за перо, оказывался способным применять правила орфографии, за исключением нескольких слов, которые бесповоротно зафиксировались в его памяти в неверном виде: gabinet (габинет) вместо cabinet (кабинет), enfin (наконец) вместо afin (чтобы), enfanterie вместо infanterie (пехота).
Такие оговорки встречались также и в его языке; всю свою жизнь он упорно говорил armistice (перемирие) вместо amnisitie (амнистия), section (отдел, часть) вместо session (сессия, заседание), момент fulminant (грозный) вместо culminant (кульминационный), ренты voyageres (странствующие) вместо viageres (пожизненные). Собственные имена тоже не были исключением, и он всегда путал Эбро и Эльбу, Смоленск и Саламанку, Эзопа и крепость Озопо.
Письменный французский был для Наполеона вполне изученной технологией, правила которой, однако, имели обыкновение выскакивать из его памяти, в которой было место только для сиюминутно полезных понятий.
Наполеон, диктуя, не требовал ни литературной точности, ни элегантности стиля, — но лишь ясности, не боясь повторений. Граф Беньо по этому поводу раскрывает тайны, которые он узнал от барона Фэна: «Император, ходя большими шагами по своему кабинету, диктовал с огромной скоростью. Он ненадолго останавливался на первом слове фразы; но, как только оно было найдено, остальная часть выбрасывалась одним залпом; я мог сделать только бесформенный черновой набросок. Г-н Фэн спросил, хорошо ли я помню проект каждого письма. Я ответил положительно.
— В таком случае, — продолжил он, — вам не надо ничего дополнительно пояснять. Бесполезно пытаются писать так же быстро, как диктует Император, и переводить на бумагу те же самые слова, которые он использовал, так как он говорит очень быстро, не позволяет ни останавливаться, ни тем более повторять… Если Император использовал какие-нибудь излюбленные сочетания слов, несущих отпечаток его стиля, не стоит ими пренебрегать; затем следует сформулировать, построить конструкцию и быть скупым на слова. Таким образом, вы исполните пожелания Императора, который в остальном прост и доверчив со своими секретарями, так как он не перечитывает написанное.
Я следовал этим добрым советам, и, действительно, когда на следующий день я представил письма на подпись, Император не утруждал себя их перечитыванием; он заметил только, что я пренебрёг правилами этикета, оставив слишком большие поля в исполненных письмах».
Ясность и простота характерны не только для политических сочинений Наполеона, но и для писем к его братьям, которые являются настоящим учебником искусства царствовать, или некоторых кратких записок:
«Сын мой (Евгений), я узнал, что Августа нам подарила принцессу. Поздравь её от меня с этим. Надеюсь, в следующий раз она нам подарит мальчика».
«Я получил ваше письмо (Фуше). Преувеличение — это то, что нравится человеческому уму».

Профессия Императора

Все бумаги Империи попадали непосредственно на стол Императора. Почта — если бы просители это знали! — была самым коротким и самым надёжным способом добиться его личного участия. Согласно Фэну, опять незаменимого здесь со своими парафразами, кабинет Императора — лаборатория, часть какого-то единого механизма; Наполеон сам говорил: «Профессия Императора имеет свои инструменты, как и любая другая».
Память Наполеона была колоссальной, но какая человеческая память могла бы достичь того состояния, в котором была его? Свои методы он позаботился распространить вокруг себя; надо было, чтобы его министры и его главные офицеры приняли его систему работы. Эта система должна была быть понятной только своим. По ходу дела говорили только на этом, понятном для своих языке.
Колёсики должны были двигаться только в желобках, в которые он сам их положил. Каждый «ящик» его памяти имел своё дополнение в книжке, и он великолепно пользовался этим ресурсом. Его бюро становилось, таким образом, настоящей клавиатурой, куда, казалось, сходились все нити правления, и, посредством секретаря, он заставлял вибрировать те, которые ему хотелось затронуть.
Каждый министр поставлял справочные сведения (в виде книжек), составленные по модели Наполеона. Надо было, чтобы он знал лучше, чем кто-либо, что надо было там найти, и чтобы он мог просматривать их практически с закрытыми глазами. Каждые две недели эти книжки обновлялись; их заменяли другими, которые через некоторое время шли в дело.
Справочные сведения Военного министерства были самыми многочисленными. Каждый полк был представлен согласно своему номеру: он имел свой листок, разделённый на колонки, в которых можно было найти имена полковника, майора и других старших офицеров; список сражений, в которых отличился полк; в какую армию и дивизию он входил и где дислоцировался; подробные данные о списочной численности и количестве людей в строю; списки больных и раненых в госпиталях и т.д. и т.п.
В справочных сведениях по командным кадрам, как в общей галерее, размещались все генералы, от самого знаменитого, до самого неизвестного.
Цель финансовых книжек состояла в том, чтобы держать Императора в курсе состояния любого кредита, любой затраты и любой кассы. Удивительной была быстрота, с которой он распознавал в этих сжатых строках то, что было важным. Однажды в ходе работы его палец остановился на статье 60000 франков, заплаченных в Париже одним из полков. Он указал на это министру:
— Скажите, этот платёж был сделан в Париже?
— Без сомнения.
— Документы хорошо проверены?
— Абсолютно точно.
— Это слишком! Подразделение находится в ста лье отсюда; разберитесь в этом подробнее; это большое мошенничество.
Министр не замедлил войти в курс дела; и действительно, обнаружилось дерзкое мошенничество, проведённое при помощи печатных бланков, которые заполнили прекрасно подделанными подписями.
Эта удивительная привычка к счетоводству и особенно забота, с которой Император относился к своим доходам и затратам, объясняют, каким образом, несмотря на постоянные войны, такое количество платежей проводилось во всех службах с неизменной регулярностью, без новых налогов и без займов.
«Часто случалось, — добавляет князь Лавалет, начальник почтовой службы, — что я не всегда ориентировался столь же уверенно, как он, в груде деталей, относящихся к компетенций моей администрации, которые он знал достаточно хорошо, чтобы меня поправлять. Через несколько дней после отправления армии от побережья (Ла-Манша) к берегам Рейна, Император встретил взвод солдат, которые нагоняли свою часть, не зная точно, где она находится. Ему было достаточно узнать номер их полка, чтобы дать точное направление. Он быстро рассчитал день их отправления и дорогу, которой они следовали, сказав им:
— Вы найдёте ваш батальон на таком-то этапе.
Численность армии на этот момент равнялась двумстам тысячам человек.
Он говорил, что голова без памяти — это плац без войск. Рассказывая однажды за столом об одном из эпизодов Египетской кампании, он называл номер за номером восемь или десять полубригад, которые принимали в этом участие; тогда мадам Бертран не удержалась, чтобы не перебить его, спросив, как возможно, по прошествии такого количества времени, так помнить все номера.
— Мадам, это как память любовника о своих бывших возлюбленных! — был ответ Наполеона».

Сколько куриц во Франции?

Многие очевидцы отмечали его привычку задавать вопросы. «У него была мания спрашивать: сколько кораблей с вином на реке? Сколько мешков с зерном на рынке? И так далее. Ему всегда надо было дать точное число, примерные значения его не устраивали. Так как возможности моей памяти не позволяли мне удовлетворять его запросы, необходимость отвечать ему заставила меня придумать что-то вроде маленькой книжки…», — сознается Паскье, префект полиции.
А вот свидетельство министра внутренних дел Шапталя: «Лучше было дерзко обмануть, чем задержаться с ответом. Я видел расположение Императора к Реньо де Сан-Жан-д’Анжели, потому что тот смело отвечал на все его вопросы и не был бы смущен, даже если бы его спросили, сколько миллионов мух находится в Европе в августе».
Префект Тибодо подтверждает из Марселя: «Однажды я слышал, как один из его министров сказал по этому поводу: «Его вопросы никогда не надо оставлять без ответа. Если бы он спросил меня, сколько куриц во Франции, хотя я не знаю этого, я сказал бы число; я абсолютно уверен, что он не смог бы мне противоречить».
Император очень любил, чтобы думали, что ему сообщают обо всех делах и что они постоянно в состоянии самом преуспевающем. Однажды сказав на публике, что дело обстоит так, он оставался при своём убеждении, и было бесполезно ему противоречить; он не уступал ни цифрам, ни очевидным фактам, а когда он всё-таки понимал, что был не прав, он резко обрывал, говоря:
— Ладно, ладно! Вы ничего не знаете в ваших делах.
Иногда эти импровизации были подготовлены. Мешан, префект Кана, зная его любовь к деталям, представил ему статистику затрат, доходов, продукции и коммерции в департаменте.
— Хорошо, — сказал Император, — вы и я, мы будем завтра в Совете многое знать обо всем этом.
На следующий день он сильно удивил в департаменте собравшихся землевладельцев знанием точной цены на сидр.
В лаборатории при топографическом бюро генерал Бакле д’Альб, бывший инженер-географ, обновлял карту операций; Император следовал за ним пальцем и передвигал циркуль сквозь булавки. Часто большой размер карт вынуждал Императора вытягиваться во всю длину над картой, а д’Альб сразу же над ней поднимался, чтобы оставаться хозяином своей местности. «Не раз я видел их, — пишет Фэн, — обоих распростёртыми на этом огромном столе и обрывающими друг друга внезапным вскриком, когда голова одного слишком резко ударялась о голову другого. Это положение было бы забавным, если бы в ту же секунду вы не представляли себе Императора, словно парящего, как Орёл над удалёнными равнинами, где его боевые соратники маневрировали, невидимые никому, кроме него».
Фэн, в своём сердце историка, чувствует возрождение волнения счастливых минут: «Были созваны секретари; они следуют один за другим с пером в руках, и, даже не дождавшись пока они сядут, Император говорит им: «Пишите!» Они не сумели бы так быстро собрать все идеи, которые его осаждают. Наполеон идёт, диктуя, от одного к другому: «Меневалю, ответ маршалу; Фэну, приказ министру; Мунье, черновик декрета; д’Альбу, статью, которая будет вставлена завтра утром в «Монитор»; адъютанту, инструкцию, которую нужно срочно передать». Он хочет диктовать ещё, но исполнения не следуют так же быстро, как диктовка, — не хватает секретарей. Ему приносят первое письмо на подпись; он подписывает; хочет, чтобы его отправили; посылает искать курьера; складывает письмо и часто обжигает пальцы, желая сам его запечатать».

Вечера

Говорили мало, приглушённым голосом; мужчины стояли и изображали интерес к игрокам, разошедшимся к маленьким столам, однако их взгляд был бесцельным, их супруги, казалось, стеснялись и постоянно находились в крайнем волнении: они с беспокойством ожидали прихода Императора и заранее дрожали от мысли о; том, что он им скажет.
Он входил по привычке вразвалку, отвечал кратким кивком головы на глубокие реверансы в его адрес, подходил от одного к другому, присаживался на минуту перед игрой в карты, снова вставал, чтобы задать вопрос какой-нибудь даме или чтобы во весь голос высказать своё замечание на её счёт. Он скрывал чрезвычайную робость, которую чувствовал в их присутствии, чем-то вроде грубости и нередко получал почти адекватный ответ в форме сухих и едких реплик.
— Знаете, — сказал он как-то вечером мадам Реньо де Сан-Жан-д’Анжели, — вы чудовищно постарели.
— То, что Ваше Величество оказали мне честь сказать об этом, — ответила ему она, — было бы неприятно услышать, если бы я была в том возрасте, когда на такое следует сердиться.
А герцогине де Флери, которая имела репутацию женщины лёгкого поведения он заметил:
— Ну что, мадам, вы по-прежнему любите мужчин?
— Конечно, Сир, когда они воспитаны.
Однако это были исключения: обычно женщины, к которым он так обращался, лишь краснели, опускали глаза, не знали, как себя вести. Вечером, вернувшись домой, они» захлебывались в плаче, вспоминая о подобной выходке.
Он отлично знал, впрочем, к кому он обращался и никогда не не рисковал быть некорректным в обществе женщин, таких как герцогиня д’Абранте, язычок которой был хорошо подвешен: она умела ему ответить.
Иногда, впрочем, он был любезен и не скупился на комплименты тем, чьё платье ему понравилось или чей муж только что доказал ему своё усердие.
Это его появление в апартаментах императрицы длилось довольно долго, и он торопился опять вернуться в свой «внутренний кабинет». Когда же не было приёмов, он ходил с Марией-Луизой на спектакли, сопровождал её на один из балов, которые давали его сестры или министры, особенно если это был костюмированный бал.
В любом случае, он никогда не продлевал свои развлечения позже одиннадцати часов вечера, возвращался, раздевался, разбрасывая одежду на ходу по всей комнате, и ложился спать. Наполненный делами день был, наконец, завершён.

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Рабочий день императора