Багира

Вторник, 10 24th

Последнее обновлениеВт, 24 Окт 2017 7am

Тайны истории на Дзене — Дзен-канал «Тайны истории»
Тайны истории в Telegam — Телеграмм-канал «Тайны истории»

Идейная жизнь русских университетов всегда отражала общественно-политическое и моральное состояние русского общества. Но способы этого отражёния, его ясность и интенсивность менялись в зависимости от перемен, происходивших за стенами университетов, — в формах общественно-политической жизни русского общества и государства.

Борьба философских течений в московском университете в 70-х годах XIX века

Журнал: Вопросы истории №1, 1946 год
Рубрика: Статьи
Автор: проф. В. Асмус

При этом, чем менее охвачено было общество политической деятельностью, чем более ограничен был для него доступ к различным формам и проявлениям политической жизни, чем менее ясным было общественно-политическое сознание различных его групп, тем большее значение в политическом развитии страны принадлежало университетам как выразителям растущей политической самодеятельности и самосознания общества.
«Общество, — писал наш знаменитый хирург и педагог Н.И. Пирогов, — видно в университете, как в зеркале и перспективе. Университет есть и лучший барометр общества. Если он показывает такое время, которое не нравится, то за это его нельзя разбивать или прятать, — лучше всё-таки смотреть и, смотря по времени, действовать. Этот взгляд на университет подтверждает история. Где политическая жизнь общества качается ровно, как часовой механизм, где политические страсти из высших сфер не доходят до незрелого поколения, там в университете выступает на первый план его прямое назначение — научная деятельность. Университет делается там барометром просвещения. В науке есть свои повороты и перевороты; в жизни — свои; иногда и те и другие сходятся, но все переходы, перевороты и катастрофы общества всегда отражаются на науке, а через неё и на университете. Только там, где политические стремления и страсти проникли глубоко через все слои общества, они уже неясно отражаются на университете. Но чем более настигают они общество врасплох, чем менее оно привыкло к переходам и переворотам, тем сильнее выразится его настроение в университете»1.
Так писал один из самых вдумчивых наблюдателей русской университетской жизни в конце 1862 года. Сказанное Пироговым о русских университетах вообще остаётся справедливым и относительно университета Московского. Начиная с двадцатых годов прошлого века Московский университет с поразительной восприимчивостью отражал нравственно-политическое состояние русского общества и прежде всего отражал последовательные перипетии в отношениях между этим обществом и властью.
В воспоминаниях Аполлона Григорьева Московский университет конца двадцатых и начала тридцатых годов, то есть поколения, к которому принадлежал наставник Аполлона Григорьева, характеризуется как университет, «весь полный трагических веяний неда'вней катастрофы и страшно отзывчивый на всё тревожное и головокружительное, что носилось в воздухе, университет погибавшего Полежаева и других»2.

--------
1 Пирогов Н. «Университетский вопрос». Соч. Т. I, стр. 519, 520. Киев. 1910.
2 Апполон Григорьев «Мои литературные и нравственные скитальчества». Полное собрание сочинений и писем, под ред. В. Спиридонова. Т. I, стр. 39. П. 1918.

То же значение — исключительно отзывчивого и восприимчивого органа общественного сознания — Московский университет сохранил и в пору своего расцвета — в сороковых годах. Политическая реакция, господствовавшая между Венским конгрессом и революцией 1848 г., сама того не желая, повысила значение университетов в жизни общества. Так было в Западной Европе, так было и в России. «В то время в России, — писал Б.Н. Чичерин, — не было никакой общественной жизни, никаких практических интересов, способных привлечь внимание мыслящих людей. Всякая внешняя деятельность была подавлена. Государственная служба представляла только рутинное восхождение по чиновной лестнице, где протекция оказывала всемогущее действие… Точно так же и общественная служба, лишённая всякого серьёзного содержания, была поприщем личного честолюбия и мелких интриг… При таких условиях всё, что в России имело более возвышенные стремления…, всё это обращалось к теоретическим интересам, которые, за отсутствием всякой практической деятельности, открывали широкое поле для любознательности и труда. Однако и в этой области препятствия были громадные… Не допускалась ни малейшее, даже призрачное отступление от видов правительства или требований православной церкви… на кафедре было гораздо более простора, тут не было пошлого и трусливого цензора, опасающегося навлечь на себя правительственную кару и беспрестанно дрожащего за свою судьбу… Слово раздавалось свободнее: можно было, не касаясь животрепещущих вопросов, в широких чертах излагать историческое развитие человечества. И когда из стен аудитории это слово раздалось в поучение публики, то оно привлекло к себе всё, что было мыслящего и образованного в столице. Московский университет сделался центром всего умственного движения з России»1.
Блестящее развитие Московского университета в сороковых годах, когда на кафедрах действовали или начинали действовать такие учёные, как Редким, Крылов, Иноземцев, Грановский, Кавелин, Сергей Соловьёв, Буслаев, Кудрявцев и другие, резко пресеклось реакцией, последовавшей за европейской революцией 1848 года.
В числе мер, которыми правительственная реакция стремилась оградить университет от распространения в нём политического свободомыслия и религиозного неверия, на первом плане стояло состоявшееся в 1849 г. запрещение преподавания в университетах философских наук. Изгнание философии было осуществлено во всех университетах, в частности в Московском. Здесь из всей философии уцелели только логика и психология, преподавание которых было поручено не университетскому профессору, специалисту в этой области, а священнику Терновскому.
Разгром философского., просвещения в уииверситетах имел самые пагубные и в своей пагубности длительные последствия не только для судьбы философии в России, но и для всего культурного развития русского общества. Вред этой меры понимали не только представители передовой материалистической мысли, но также и философы идеалистического лагеря — и при том не только такие, как рационалист-гегельянец Б.Н. Чичерин2, но даже такие, как мистик-идеалист Владимир Соловьёв.

--------
1 «Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва сороковых годов», стр. 33-34. М. 1929.
2 «Московскому унивррситету, да и всему просвещению в России, — писал Чичерин по поводу запрещения философии в России, — нанесён был удар, от которого они никогда не оправились. Там же, стр. 84.

«Существенный характер науки, — писал Соловьёв, — то, что делает её истинным знанием, а не простым набором фактов, есть, без сомнения, обобщение в различных его видах. Но для научного обобщения прежде всего необходимы два условия: во-первых, известное формальное развитие мышления, ручающееся за правильность в самом процессе обобщения… во-вторых, для плодотворных и широких обобщений в науке необходимы известные универсальные начала и идеи, которые должны давать обобщению определённое направление и цель, а эти начала и идеи, не находящиеся ни в одной частной науке, могут быть установлены только всеобщею наукою — философией» 1. Поэтому Соловьёв не находил ничего удивительного в том, что с изгнанием философии из нашей общеобразовательной школы русская наука «стала обогащаться массою случайных произведений без цели и плана в общем, без логической связи в частностях»2. Даже восстановление кафедры философии университетским уставом 1863 г. не могло возместить ущерб, нанесённый русскому философскому и общему образованию её упразднением в 1849 г.: кафедры философии были открыты, но нехватало учёных, которые были бы подготовлены для их замещения, были бы достаточно образованы и были бы воспитаны в традициях независимой мысли и свободного исследования.
Отсюда возникло характерное для второй половины 19-го в. явление: двойное отставание университетской философии — от движения философии на Западе и от философского движения в России, развившегося вне университетов — в русской литературе и в русской публицистике.
В сороковых годах центры передовой науки и передовой общественной мысли в значительной мере совпадали и Московский университет был средоточием той самой мысли, которая развивалась и действовала в обществе, вне университетских аудиторий. Грановский был одновременно идейным центром университетской мысли и лицом, определявшим и направлявшим движение мысли общественной.
В шестидесятых годах Московский университет не только не был уже центром передовой общественной и философской мысли, но заметно отставал от уравш, которого достигли к этому времени передовые философские 'круги, связанные не с университетом, а с журналистикой, критикой и художественной литературой. Таков был прежде всего круг «Современника» с работавшими в нём корифеями тогдашней материалистической русской мысли — Чернышевским и Добролюбовым. Этот разрыв между философией, прозябавшей в университете, и философией, развивавшейся вне академических традиций в журналистике, был особенно резким ввиду высокого уровня, достигнутого тогдашней журналистикой. По верному замечанию современника, Россия в шестидесятых годах являла «единственный в мире опыт значительного развития журналистики при самодержавном правлении»3.
Теоретическими точками зрения, на позициях которых стояла эта передовая журналистка, были материализм в области философии и социализм в области общественно-политических теорий. Но ни первое, ни второе учения не только не имели сторонников в рядах представителей университетской философии, но именно в ней встретили самых ожесточённых и непримиримых противников. Доказательством тому может быть знаменитая разыгравшаяся в 1860 г. полемика между Чернышевским и П.Д. Юркевичем, занимавшим тогда философскую кафедру в Московском университете.
В частности в вопросе о материализме не было никакой заметной разницы между враждебной к материализму позицией, занимавшейся университетскими философами, и философами-богословами духовных академий. Первые в своей критике материализма обнаруживали ничуть не больше научной свободы, широты и непредвзятости, чем вторые. Да и откуда было взяться различию между философией университетской и академической в условиях, когда университет, лишённый в течение ряда лет философского образования и возможности готовить учёных специалистов по философии, оказался вынужденным после восстановления кафедры философии приглашать на эту кафедру профессоров из тех же самых духовных академий?! Тот же Юркевич был до замещения кафедры в Московском университете профессором Киевской духовной академии.

--------
1 «Письма Владимира Сергеевича Соловьёва». Т. III, стр. 259-260. СПБ. 1911.
2 Там же, стр. 260.
3 Там же, стр. 182.

В сравнении с университетской философией академическая имела даже преимущества. Это были преимущества — не научной свободы и независимости, но преимущества длительной и непрекращавшейся философской и традиции.
Культивировавшаяся в духовных академиях философия была схоластикой, в самом точном смысле слова, то есть прямой служанкой богословия. Но эта схоластика насчитывала в Москве и Киеве больше двухсот лет непрерывного развития. Традиции эти были не только традициями направления — таким здесь, разумеется, мог быть только идеализм, — «о и традициями стиля научной работы. Изучение философии, в высшей степени консервативное и реакционное по направлению, было весьма тщательным, обстоятельным и основательным.
Серьёзность и основательность философской подготовки профессоров духовных академий отражались на уровне философского развития их студентов. Уже в начале 19-го в. Московская духовная академия стояла в этом отношении выше Московского университета. В то время как в Московской духовной академии читались рефераты по философии, обсуждался смысл и значение философии Канта, в журнале «Вестник Европы», издававшемся при Московском университете, Канта, Фихте и Шеллинга называли сумасшедшими и их сочинения — «немецкой галиматьёй». Юные студенты «удивлялись невежеству и нелепости суждений университетского журнала»1.
Разумеется, эти преимущества исстари заведённого, более обширного, чем в университетах, и более основательного философского образования никак не могли возместить присущий духовным академиям недостаток подлинной научной независимости и свободы исследСвания. Более сведущие, порой и более учёные в области философии, чем профессора университета, философы Духовной академии, в том числе и самые даровитые, отличались поразительной порабощёиностью ума и были безнадёжно подавлены догмой официального вероучения. Именно положение даровитых было особенно трудным. Так было, например, с А.В. Горским, профессором и ректором Московской духовной академии. Близко знавший его и слушавший в начале семидесятых годов его лекции Владимир Соловьёв находил, что «при необъятной учёности, ясном понимании труднейших вопросов и необыкновенной сердечной доброте»2 Горский в то же время «носил на себе печальные следы духовного гнёта — в крайней робости ума и малоплодности мысли сравнительно с его блестящими дарованиями: он всё понимал, но боялся всякого оригинального взгляда, всякого непринятого решения»3.
Московская духовная академия находилась даже под особым гнётом высшего духовного начальства. Историк Сергей Михайлович Соловьёв рассказывает в своих воспоминаниях («Записках»), что в Московской академии в то время, когда митрополитом был Филарет, «преподаватели даровитые… были мучениками, каких нам не представляет ещё история человеческих мучений. Филарет по капле выжимал из них, из их лекций, из их сочинений всякую жизнь, всякую живую мысль, пока, наконец… не превращал человека в мумию»4.

--------
1 Глаголев С. «Протоиерей Фёодор Александрович Голубинский. Памяти почивших наставников», изд. Идгаер, московской духовной академии <ко дню её столетнего юбилея, стр. 20-21. Сергиев посад. 1914.
2 Соловьёв В. «Сергей Михайлович Соловьёв». Т. VII, стр. 365. 2-е изд.
3 Та м же, стр. 365.
4 Цит по статье сына С.М. Соловьёва, философа В.С. Соловьёва. Соч. Т. VII, стр. 365.

К этому печальному положению философии во всех русских университетах вообще, в Московском университете присоединились особые обстоятельства, ухудшавшие и без того незавидное положение вещей. При жизни Грановского «Русский вестник» был средоточием и выражением университетской мысли. Bee видные учёные силы Московского университета собрались вокруг его редакции1.
Со смертью Грановского блестящий круг его товарищей, группировавшийся вокруг «Русского вестника», стал редеть, а направляющая роль в журнале стала захватываться его редактором Катковым. По меткому выражению Чичерина, Каткову «требовались клевреты, а не сотрудники»2. Как только «Русский вестник» завоевал внимание общества, Катков подчинил журнал своему нераздельному и полному влиянию. Сотрудники, стремившиеся сохранить идейную независимость, были вскоре один за другим выжиты, и журнал, руководимый Катковым, резко и внезапно переметнулся на сторону правительственной реакции.
Но деятельность Каткова не ограничилась тем, что он разогнал и выжил из «Русского вестника» первоначальное ядро его сотрудников, состоявшее в значительной части из передовой профессуры Московского университета. Вскоре Катков заявил желание стать арендатором издававшейся Московским университетом газеты «Московские ведомости». Несмотря на протесты и предупреждения Чичерина постановлением совета Московского университета «Московские ведомости» были переданы Каткову.
«Этим роковым решением, — писал впоследствии Чичерин, — Московский университет сам наложил на себя руку»3. Пагубные последствия случившегося усиливались ещё и потому, что Катков руководил изданием с большим умом и талантом журналиста. Полностью подчинив редакцию своему влиянию, Катков начал в покорных ему изданиях бешеную кампанию против университетского самоуправления. Ему удалось добиться отмены либерального университетского устава 1863 г. и полного уничтожения какой бы то ни было самостоятельности университетов. В Московском университете началась полоса длительной реакции.

***

При таком положении вещей веяния материализма, проложившего несмотря на цензурные стеснения путь в журналистику, а в «Современнике» ставшего направлением всего журнала в целом, не легко могли проникать в среду профессоров философии Московского университета. Проводниками влияния материализма на университетскую мысль сделались передовые профессора не философского, но физико-математического и медицинского факультетов. В семидесятых годах в Московском университете преподавали и вели научную работу замечательные деятели естествознания: физик А.Г. Столетов, натуралист К.А. Тимирязев.
Благодаря их деятельности, не замыкавшейся в границах специальных вопросов, проникнутой глубоким пониманием общественного значения науки, материализм, лишившийся к тому времени обоих своих корифеев — одного, преждевременно умершего, другого, насильственно удалённого с общественной арены, — продолжал всё же господствовать над умами значительной части учащейся молодёжи и демократической интеллигенции.
В семидесятых года к властителями дум передового студенчества Московского университета продолжали ещё оставаться Чернышевский н Добролюбов. Трагичность их судьбы усиливала их обаяние. Никакие запреты цензуры не могли изгладить из па^мяти этой интеллигенции образ

--------
1 «Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва сороковых годов», стр. 175, 186.
2 Там же, стр. 175.
3 Там же, стр. 81.

Чернышевского и не могли искоренить власть над нею материалистических идей, введённых ими в создание русского общества.
Однако при всей силе, с какой материализм продолжал властвовать над мировоззрением передовой части русской интеллигенции, отсутствие крупного вождя в философии этого направления не могло не отразиться на успехах движения. В середине семидесятых годов в России не только не было ещё философа, который оказался бы в силах повести русский материализм дальше того, что было достигнуто Чернышевским и Добролюбовым, но даже пропаганда созданного ими материализма оказалась — вследствие усилившейся реакции — затруднённой.
При таких обстоятельствах на первый план выступило философское направление, выдвигавшее, как и материализм, идею научного обоснования и научного характера философии, но в то же время не только лишённое чёткости и последовательности в решении основных вопросов философии, но в основе своей идеалистическое, враждебное ма- — териализму.
Этим направлением стал позитивизм в обеих его ветвях: французской и английской. Известный в России ещё в конце сороковых годов1 как учение Опоста Конта позитивизм в ту пору и даже позже не получил у нас значительного распространения. Общеизвестно отрицательное отношение к позитивизму, высказывавшееся Чернышевским в письмах. Правда, в 1865 г., когда Чернышевский уже был в ссылке, в «Современнике» появилась статья Э.К. Ватсона, знакомившая с позитивизмом и принадлежавшая а втору-позитивисту. Однако помещение этой статьи не искажало общей линии «Современника», которая вплоть до закрытия этого журнала оставалась материалистической.
Поэтому в шестидесятых годах, несмотря на известное усиление позитивизма и на рост интереса к нему, философским направлением, протиз которого главным образом выступали идеалисты, оставался материализм как учение, не только противостоящее идеализму по существу, в принципе, но и как направление, пользовавшееся тогда наибольшим влиянием» и добившееся значительных успехов. Против материализма и прежде всего против Чернышевского ополчился такой столп идеализма, каким был профессор Московского университета П.Д. Юркевич.
Напротив, к середине семидесятых годов главные усилия университетского идеализма сосредоточиваются на борьбе и на полемике, направленной против позитивизма.
Было бы неверно думать, будто эта смена предмета нападения произошли потому, что борьба идеализма против материализма к этому времени ослабела. Идеалисты семидесятых годов отнюдь не были более терпимыми или равнодушными по отношению к материализму, чем их предшественники. Для них и в это время материализм оставался и оценивался ими в качестве основного противника, представлялся наиболее опасным в их глазах и был наиболее поносимым ими философским течением.
Непримиримость идеалистов и их настороженность по отношению ко всему, что было или казалось проявлением материализма, обнаружились со всей очевидностью в полемике, завязавшейся вокруг диссертации Генриха Струве. Когда в 1870 г. Струве представил в Московский университет свою докторскую диссертацию «Самостоятельное начало душевных явлений»2 и когда одно или два суждения, оброненных в ней, показались намёками автора на будто бы тайно проводившийся им материализм, против Струве ополчились Н. Аксаков3 профессор Московского университета С. Усов4 и Н.Н. Страхов5.

--------
1 Внимание русского читателя к учению Конта привлёк ещё Белинский, отозвавшийся на изложение этого учения у Сессе; в 1847 г. систему Конта изложил в 55-м томе «Отечественных записок» В.А. Милютин.
2 Струве Г. «Самостоятельное начало душевных явлений. Психо-физиологическое исследование». М. 1870.
3 Аксаков Н. «Подспудный материализм. (По поводу диссертации-брошюры г-на Струве)». М. 1870.
4 Усов С. «По поводу диссертации Струве и ответ П.Д. Юркевичу». М. 1870.
5 Страхов Н. «Из споров о душе». «Философские очерки», стр. 268-310. СПБ. 1895.

Брошюра Н. Аксакова уже одним своим названием (выдавала и точку зрения, ,и намерения, и тон критика. Основное обвинение Н. Аксакова состояло в утверждении, будто диссертация Струве под видом опровержения материализма содержит на деле оправдание материализма в психологии. «Объявляется сочинение, опровергающее материализм, — писал Н. Аксаков, — и оказывается само самым чиегьш, самым поверхностным материализмом, как назовём мы подобное дело?»1.
В стремлении опорочить как только возможно работу Г. Струве Н. Аксаков доказывал не только материалистический характер основных её положений, но кроме того 'Н^последовательность автора, несознательность относительно действительной сути его утверждений и, наконец, недопустимую для научного труда несамостоятельность, зависимость от работ Ульрици, Жане и Фихте-младшего. «Объявляется сочинение научно-самостоятельное, — писал Н. Аксаков, — и появляется самая дюжинная компиляция. Как назовём мы подобное дело?»2. «Брошюра г. Струве, — так заканчивалась рецензия Н. Аксакова, — служит выражением величайшего неуважения к познаниям и развитию русского общества и русской науки, ибо она выражает обидное предположение, что ни русское общество, ни наука не сумеют отличить материализм от спиритуализма, труд учёного от труда диллетанта, труд самостоятельный от замаскированной компиляции»3.
То же обвинение — в несознаваемой самим автором материалистической тенденции — было выдвинуто против Струве Н.Н. Страховым. Вместе с Н. Акеаковьим Страхов утверждает, будто Струве «так составляет своё понятие о душе, употребляет для этого такие категории, что не может прийти к нематериальности души»4, что он «ставит душу наравне с физическими началами»5, что он отличает её, например, от электричества, «лишь настолько, насколько отличает электричество от тяжести»6. Страхов, правда, не считал возможным обвинить Струве в сознательном и намеренном проведении материализма, но тем более подчёркивал, что в результате усилий, какие делал Струве для опровержения материализма, получался всё же только материализм. «Нет никакого сомнения, — писал Страхов, — что г. Струве не желает быть материалистом; но он материалист против собственной воли и вопреки своим усилиям»7.
В большой статье «Из споров о душе», которой Страхов откликнул-ся на диссертацию Струве и на завязавшийся по поводу её спор, Страхов не только повторил доводы Н. Аксакова, но прибавил к ним собственные, не менее любопытные. Не отрицая у Струве искреннего намерения опровергнуть материализм, Страхов находил, что материализм не заслуживает пристального внимания и что слишком обстоятельная критика материализма скорее вредна, чем полезна. Вред её, .во-первых, в том, что, сосредоточивай на материализме свои критические усилия, она приписывает материализму то значение, которого он сам по себе иметь не может.

--------
1 Аксаков Н. «Подспудный материализм. (По поводу диссертации-брошюры г-на Струве)», стр. 37.
2 Там же.
3 Tам же, стр. 38.
4 Страхов Н. «Из споров о душе». «Философские очерки», стр. 309.
5 Там же.
6 Там же.
7 Там же, стр. 310.

«Философия, — поучал Страхов, — принявшись опровергать то, в опровержении чего не настояло никакой надобности, задавшись задачами не только разрешёнными, но и никогда не имевшими права на имя научных задач, спустила и исказила свой уровень до невозможности»1. «В былые времена, — уверял Страхов, — философия никогда не боролась с материализмом, не занималась его отрицанием и критикою; она его побеждала и изгоняла тем, чи> спокойно излагала и проповеды-вала свои учения, и сн исчезал без всякой особенной о теш заботы… нынешняя борьба против материализма едва ли доказывает его силу, скорее она доказывает слабость философии»2.
Трудно сказать, у кого из обоих критиков Струве проявилось больше вражды и ненависти к материализму — у Н. Аксакова, который обвиняет Струве в замаскированной .проповеди материализма, или у Страхова, который рекомендует в качестве лучшего средства борьбы против материализма не критику и не опровержение материалистических учений, а «заговор молчания», умышленное игнорирование их и умолчание о них в печати.
В случае со Струве опасения Страхова имели основание. Диссертация Струве, публичная её защита в Московском университете и последовавшая затем полемика о печати превратились в общественное событие, всколыхнувшее широкие круги публики, учёных и литераторов.
Интерес к диспуту был привлечён уже тем, что диссертация была полностью напечатана ещё до её защиты в февральском номере «Русского вестника» за 1870 год. Самый диспут состоялся 13 марта в переполненном зале и был выслушан аудиторией с напряжённым вниманием. Главный официальный оппонент — профессор философии Московского университета П.Д. Юркевич — оценил работу высоко и дал вполне благоприятное для диссертанта заключение. Другой оппонент — профессор Московского университета по кафедре зоологии С.А. Усов — отметил в диссертации ряд промахов с точки зрения естественных наук, а также неосведомлённость диссертанта в физиологической литературе. Но настоящие «критические стрелы» полетели в диссертанта в выступлении неофициального оппонента — Н. Аксакова, огласившего возражения, изложенные мм и вскоре опубликованные в специальной брошюре.
Диспут длился целых пять часов при неослабевающем интересе и внимании аудитории. Присутствовавшая ш защите публика, особенно молодёжь, была в большинстве своём расположена в пользу диссертанта. Подзаголовок диссертации («Психо-физиологическое исследование»), известные читателям «Русского вестника» ссылки диссертанта на французских и (немецких психологов, применявших, помимо внутреннего психологического наблюдения, также и «внешние средства физики и физиологии» 3, наконец, открыто заявленное автором отклонение «всякой религиозной или нравственной тенденции, с исключительною целью узнать чистую истину»' — всё это внушало не одному только Н. Аксакову впечатление, что автор диссертации, если не скрывающийся материалист, то, по крайней мере, сочувствует материалистическим тенденциям в психологии.

--------
1 Страхов Н. «Из споров о душе». «Философские очерки», стр. 290.
2 Там же, стр. 278.
3 Струне Г. «Самостоятельное начало душевных явлении», стр. 23. М. 1870.
4 Там же.

Но если для Н. Аксакова эта предполагавшаяся им у Струве тенденция была предметом озлобленной и порой граничившей с доносом критики, то для большинства публики, переполнявшей университетский зал и жадно ловившей каждое слово диссертанта и его оппонентов, та же тенденция вызывала, напротив, сочувствие к диссертанту и насмешливо-враждебное отношение к его критикам. Когда диспут кончился и было отлажено постановление Учёного совета Университета о присужденни Струве докторской степени, в зале раздались рукоплескания, «каких давно не было при подобных случаях»1.
Но отклики, публики на диспут были только началом того, что последовало затем в печати. Диспут Струве стал на. .некоторое время главным предметом её внимания. Вслед за «Русским вестником», поместившим во второй книжке за 1870 г. всю диссертацию, последовали две пространные и сочувственные статьи о диспуте в «Московских ведомостях»2. В третьей книжке «Русского вестника» за тот же год была в дополнение к уже опубликованному в предыдущем номере тексту диссертации помещена статья Г. Струве «Физиология Людвига с психологической точки зрения». Одновременно в «Журнале министерства народного просвещения» появилась корреспонденция о диспуте, подписанная Д. Гр-а.
Интерес общества к диссертации Струве ещё больше вырос после выхода в свет брошюр и статей критиков Струве — И. Аксакова, профессора С.А. Усова и Н. Страхова — и появились написанные в защиту диссертации статьи самого автора3 и П.Д. Юркевича4. По словам участника прений профессора С.А. Усова, за время с 1845 г. ни одна из защищавшихся в Московском университете диссертаций «не производила никакого шума; диссертации… обсуждались тесным университетским кружком, a ib публике и в газетах о них и .речи не было… Диссертация т. Струве — явление совсем иное: чуть не во всех закоулках первопрестольной Москвы толкуется о ней… Такое явление — вовсе необычно в учёном мире…»5.
Основная причина этого необычного внимания широкой публики к специальному учёному философскому сочинению коренилась не только в качествах самой диссертации Струве. Ни ясное, прозрачное и простое изложение автора, шл поязление его работы в распространённом журнале, каким был «Русский вестник», не могут сами по себе объяснить интереса, какой эта работа вызвала, а также страстности, какая была проявлена участниками и свидетелями её обсуждения.
Точка зрении автора была весьма нечёткая и непоследовательная, несмотря на кажущуюся ясность литературной формы. Струве критикует материализм в психологии, но так, чтобы видно было, что он признает всё значение физиологии для объяснения психических явлений; он признаёт «самостоятельное начало» душевных явлений, но так, что остаётся открытым вопрос, считает ли он это «самостоятельное начало» материальным или духовным. Он оспаривает «существование души по одностороннему идеалистическому понятию»«, но вместе с тем отвергает материалистическую теорию, отрицающую существование души вообще. Он не отличает вульгарного материализма от материализма научного, а внутри научного не знает различия между материализмом механистическим и диалектическим. Он подновляет традиционную психологию ссылками на данные наблюдения и физиологического эксперимента, но извлекает эти ссылки из авторов, у которых все эти эмпирические данные и ссылки на эксперимент имеют идеалистический смысл.

--------
1 «Московские ведомости» №59 за 1870 год.
2 Какое общественное значение имел этот факт, видно из того, что в начале 1870 г. число подписчиков «Московских ведомостей» достигало 12 тысяч.
3 Струве Г. «Взгляд на материалы, необходимые для разработки вопроса о самостоятельном начале душевных явлений». «Русский вестник». Т. XI за 1870 г., стр. 724-808.
4 Юркевич П. «Игра подспудных сил (по поводу диспута проф. Струве)». «Русский вестник». Т. IV за 1870 г., стр. 701-750.
5 Усов С. «По поводу диссертации Струве и ответ П.Д. Юркевичу», стр. 1-2. « Струве Г. «Самостоятельное начало душевных явлении», стр. 15.

То, что Н. Аксаков и другие приняли в книге Струве за материализм, было в лучшем случае повторением эклектической попытки Ульрици, единившего идеалистическое понимадие душевной субстанций с при-ашем за ней таких материальных оаойст©, как протяжённость, ош>-' бность производить механическую работу, упругость, центробежная и 1нтростремительная сила.
Все эти недостатки, правильно отмеченные и Н. Аксаковым, и С. Усовым и Н. Страховым, приобретали, — однако, в горостепешое значение сравнении с тем фактом, что диссертация Струве, худо или хорошо, новь привлекла внимание к вековечному, основному вопросу философии. Споры, которые — вшьшгули вокруг маленькой книжки Струве, были ie столько спорами о степени её оригинальности шм несамостоятель-юсти, сколько принципиальными спорами о направлении, в каком должна развиваться психология. Речь шла о противоположности материализма и идеализма как об основной противоположности, обнаруживающейся во всех философских вопросах и исследованиях.
В озлобление критиков Струве легко было заметить тревогу, страх перед усиливающимся влиянием материализма. Критики эти «е могли простить Струве даже те ничтожные элементы материалистической постановки вопросов, которые могли быть усмотрены ш его книге и которые сами ови признали непоследовательными и недоведённьми до конца. Даже Усов, критиковавший в качестве натуралиста естественнонаучные промажи Струве и не входивший о рассмотрение её философского содержания, не мог удержаться от упрёка о том, что диссертация Струве «не убила змею материализма»1.
Страстность и подчас грубость вала док, каким подвёргся Струве, делают понятным и то сочувствие, с каким к нему и к его книге отнеслась широкая публика. Чем громче и грознее кричали оппоненты и рецензенты Струве о «подслудном материализме», будто бы заключавшемся в его диссертации, тем сильнее желали Bice сочуветвова'вшие материализму заявить об этом сочувствии — независимо от того, могла ли книга Струве явиться действительным основанием и для обвинения и для восхваления в качестве книги подлинно материалистической. Как это часто бывало в общественной жизни, непосредственный предмет обсуждения отступил на второй план, а на первый выдвинулось столкновение непримиримых идейных начал, по отношению к которому незначительная сама по себе книга Струве оказалась лишь поводом их обнаружения и выявления.
Во всём этом эпизоде загадочным на — первый «взгляд может показаться поведение Юркевича. Столп университетского идеализма, зорко следивший за ходом философской борьбы, ополчившийся десятилетием ранее против Чернышевского, корифея тогдашнего материализма, Юрке-пич на этот раз явно становится на сторону Струве. Он не только одобряет его диссертацию, не только выступает на диспуте с благоприятной для Струве рецензией, но — в ответ на критические брошюры Аксакова и Усова пишет в «Русский вестник» большую статью, в которой целикам берёт Струве под своё покровительство.
Чем следует объяснить это отношение? Что могло заставить Юркевича, убеждённого противника материализма, не внять голосам Аксакова, Страхова, находивших у Струве заправский, хотя и прикрытый — «подспудный» — материализм?
Объясняется это отнюдь не снисходительностью или равнодушием к материализму. Юркевич в 1870 г. оставался таким же непримиримым противником материализма, каким он был в 1860 г., во время спора с Чернышевским.
Юркевич действительно не усматривал в сочинении Струве никаких признаков материализма. Между Аксаковым и Юркевичем было то различие, какое существует между идеалистом опрометчивым и философки неосведомлённым, с одной стороны, и идеалистом умным и философски образованным, с другой стороны.

--------
1 Усов С. «По поводу диссертации Струве и ответ П.Д. Юркевичу», стр. 12.

Юркевич хорошо энал философию и был достаточно проницателен для того, чтобы понимать, что писатели, которым следовал Струве — и Ульрици, и Фихте-младший, и Жане, — были и в философии и в Психологии бесспорными идеалистами. В оболочке «идеал-реа-лиэма», которой были облечены рассуждения Струве, Юркевич безошибочно разглядел «©смотря на все уступки, сделанные Струве по отношению к эмпирическому методу в психологии и даже по отношению к физиологическому объяснению, самый заправский идеализм. Юркевич хорошо яоиимал, что никакой эмпирический метод в психологии и никакой анализ функциональной связи между физиологическими механизмами и психическими явлениями сами сто себе, никакого материализма не знаменуют до тех лор, пока и «опыт» и «функциональная» связь не получат подлинно материалистического объяснения.
Но именно этого объяснения не было и в помине у Струве, который, признав, что отличие души от начал физических «не составляет ещё никак абсолютной противоположности этих явлений, исключающей общие для «их и для души основания», и что душа «может иметь нечто общее с материей», не только отказался сам определить, каким именно следует Представлять это общее основание: материальным или нематериальным, — но для ответа на этот вопрос отослал читателей к решению, предложенному известным идеалистом Лотце.
Поэтому Юркевича не только на смутили и не убедили нападки Аксакова, но он не нашёл в них ничего, кроме запальчивости и недоразумений, основанных на философском невежества автора.
Выступление Аксакова — поспешное, голословное, неубедительное — ставило под сомнение ^научную основательность и научную добросовестность идеалистической критики материализма. В выступлении этом не было щи логического склада, ни настоящего знания — предмета, ни философской осведомлённости, С таким критиком Юркевичу было не, по пути. Единение с Аксаковым компрометировало учёного. Этого Юркевич Н€ мог допустить: он слишком дорожил своей репутацией профессора, чтобы прельститься сомнительной «выгодой, какую ему как философу, представлявшему идеализм, сулили легкомысленные наскоки юного Аксакова. Осторожность и осмотрительность казались здесь особенно необходим ыми ещё и потому, что у всех были свежи в памяти неудачи и поражения, какие ещё недавио, в шестидесятых годах, потерпел идеализм вследствие неловкости и невежества своих партизан» Легкомыслие, (поверхностность и неосведомлённость идеалистической критики на-били оскомину более серьёзным противникам материализма. Не далее как в 1869 г. умный, даровитый, но погрязший в безнадёжном скептицизме Н. Гиляров-Платонов1 жаловался на вред, какой наносит борьбе с материализмом неосновательная и поверхностная его критика: «Несчастный материализм, в самом деле! Столько в последние годы трепали его и приверженцы и противники, забавно хвастались им одни и забавно — негодовали «а него другие, что начинают, кажется, уставать и те и другие. И жалко именно, если это направление отпадёт от мнения и убеждений единственно от того, что устанут с ним и от него. Только то прочно, что понято. А что мы видели у нас в рассуждениях за и против духа, кроме поверхностности?»2. Гиляров-Платонов находил даже, что это отсутствие настоящего знания материализма и вообще философии приводило к тому, что некоторые критики материализма сами не замечали, насколько близки они были к критикуемому ими, но недоста-

--------
1 В. Соловьёв отзывался о нём как о человеке «с значительным умом», но «ни во что не верующим». «Письма Владимира Сергеевича Соловьёва». Т. I, стр. 40. СПБ. 1908.
2 «Современные известия» от 6 апреля 1869 года.

точно понятому учению: «Противники материализма были поверхностны не менее защитников: дюжинные компиляции, ссылки на авторитет, бездоказательное негодование, частные набеи или же будто-учёное обсуждение, в намерением опровержения, но с точки зрения такой системы, которая сама есть материализм, только не узнавший сам себя, не дошедший до последних выводов»1.
И только потому, что Аксаков в своей запальчивости решился поколебать авторитет Юркевича и нанёс ряд уколов его самолюбию профессора, официально представлявшего интересы научной философии в университете, Юркевич решил дать отпор зарвавшемуся Молодому идеалисту.
Таким образом, защищая Струве против Аксакова, Юркеаич, конечно, не защищал материализм даже косвенным образом: он защищал ту разновидность идеализма, которой, как он думал, не следовало пренебрегать, так как её наукообразная форма, постоянная апелляция к данным физиологии и опыта, не нанося никакого ущерба её идеалистическому существу, шла навстречу научным запросам и склонностям времени.
С другой стороны, поскольку Аксаков своим выступлением и своей оценкой работы Струве ставил под сомнение научную компетенцию не только диссертанта, обвинённого в компиляции, чуть ли не в плагиате, но и самого Юркевича, якобы не сумевшего распознать подспудный материализм и изобличить замаскированную компиляцию, Юркевич чувствовал себя задетым за живое.
Не удивительно поэтому, что ответ Юркевича Усову и особенно Аксакову оказался ядовитым по тону и отрицательным по существу, Юркевич высмеял и обвинения в материализме, и указания на научную несамостоятельность Струве, и проявленные в этих обвинениях Аксаковым неспешность, претенццозность, голословность и вопиющие пробелы в философских знаниях.
Так закончился философский эпизод, ознаменовавший начало семидесятых годов. В эпизоде этом наиболее скромную роль играл сам непосредственный его виновник — Струве, в его лице идеализм пытался перевооружиться: он уже не просто отвращался от естёственных наук, от опыта и положительного знания, но пытался воспользоваться ими для усиления и защиты собственных позиций.
Точки зрення Аксакова, Страхова й Юркевича могут быть сведены к следующим формулам. В лиде Аксакова молодое поколение воинствующего идеализма обращалось к старому с непочтительным предостережением: вас обманули, вы не доглядели. Вы не узнали материалестического волка в идеалистической шкуре. Вы прозевали, и мы не очень вас за это уважаем. Мы, а не вы опровергнем этот материализм, сделаем то, чего не сумела сделать ваша учёность.
Страхов представлял точку зрения тех, кто пытался осилить материализм не прямым нападением, а умолчанием. Страхов как бы говорил: не поднимайте вокруг материализма лишнего шума. Вы сами создаёте ему популярность вашими громкими опровержениями и спорами. Не следует делать этого. Пусть он останется в тени, без аудитории, вне внимания общества, — и он сам собой захиреет.
Наконец, Юркевич выражал взгляды тех, кто требовал борьбы, но не хотел в этой борьбе поражать союзников. Смысл реплики Юэкотича может быть выражен так: мы стоим на посту и без боя ничего не отдадим. Но мы хотим, чтобы борьба велась толково и без паники. Глупо принимать союзника за врага. Глупо не воспользоваться оружием, которое этот союзник нашёл у врага и присоединил к нашему обычному оружию. Именно эту глупость делаете вы, молодые. Вы её делаете по неразумению и по невежеству молодости. Рано вам ещё нас учить и поглядывать на нас сверху.

--------
1 «Современные известил» от 6 апреля 1869 года.

Во всех этих трёх случаях было нечто общее. Это общее — непримиримое отрицание материализма. Спор шёл лишь о том, где материализм находится и как лучше с ним бороться.
Таким образом, поворот внимания идеалистов к позитивизму, обозначившийся о семидесятых годах, был вызван вовсе не ослаблением борьбы против материализма: поворот этот был вызван отмеченным выше временным ослаблением материализма, уходом с арены борьбы лучших и сильнейших его представителей. Перенос огня с материализма на позитивизм хорошо выявляет именно непримиримость идеализма. В позитивизме идеалисты, стоявшие вне лагеря позитивизма, критиковали те его элементы, которые казались им материалистическими. И хотя в действительности эти элементы не были материалистическими, всё же энергия, с какой против них восставали, показывает, насколько настороженным было внимание к «материалистической опасности». Разумеется, здесь имела место крупная историко-философская ошибка или иллюзия. Но в самой ошибке этой отражалась та самая борьба идеализма с материализмом, которая составляет содержание философии на всех этапах её развития.
Происшедшее в середине семидесятых годо»в смешение центра философской полемики было вызвано несколькими причинами. Первой из них была сильно выросшая популярность позитивизма. В семидесятых годах оозитивизм нашёл в России нескольких талантливых сторонников и пропагандистов в журналистике и даже на университетской кафедре. Представителями позитивизма в журналах были, например, Н.К. Михайловский, П.Л. Лавров, В.В. Лесевич. Проводником влияния позитивизма на университетскую философию стал с конца шестидесятых годов М.М. Троицкий.
Второй причиной возросшей популярности позитивизма было ошибочное, но тем не менее распространившееся в русском обществе мнение относительно близости позитивизма к материализму. Поводом к этому мнению был лрежде всего наступивший в семидесятых годах упадок философских знаний. Последовательный, не терпящий никаких компромиссов, никакой половинчатости материализм, представленный Чернышевским и Добролюбовым, лишился и обоих своих вождей и той общественной трибуны, какой был «Современник». Университеты не давали обществу философски образованных людей, так как изгнание в 1849 г. философии из университетов сначала просто оборвало преемственность философского просвещения, а затем, когда философия была — в очень скромном объёме — восстановлена на историко-филологических факультетах, дало знать о себе кризисом философских сил, недобором специалистов по философии и зависимостью университетской философии от философии, преподававшейся в духовных академиях.
Предоставленная-случайностям философского самообразования, лишённая строгой философской дисциплины мышления, передовая часть общества тяготела всё же к материализму. Тяга эта требовала удовлетворения, но не находила для него достаточной пищи в литературе, где пропаганда материализма заметно ослабела.
Не удивительно, что при таких обстоятельствах сочувствие и внимание общества легко могли привлечь учения, нематериалистические в основе, но содержавшие в себе некоторые элементы материализма или, ио крайней мере, допускавшие возможность истолкования их в смысле материализма.
Именно таким учением и был позитивизм. По существу его теория познания представляла идеалистический эмпиризм, восходящий к феноменализму юмовского типа. Вместе с тем позитивизм, так же как и учение Юма, был учением агностицизма.
Однако изложение этого агностицизма у позитивистов было настолько двусмысленным, шатким и неясным, что могло быть истолковано и в материалистическом смысле. «Опыт», о котором шла речь, мог быть понят и в смысле «чистого опыта», то есть в духе идеалистического феноменализма, и как учение о материальных вещах, скрывающихся за нашими впечатлениями и восприятиями. Такой смысл особенно легко мог быть «вложен в позитивиетическую философию Спенсера.
Но и учение Огюста Конта, основателя французского позитивизма, казалось многим близким к материализму. Материалистическим казалось прежде всего учение о трёх фазах умственного развития человечества, а также критика «теологии» и «метафизики», как уже пройденных этапов. Материализм усматривали и в пафосе научности, каким была проникнута система Конта.
К такому результату приводило, во-первых, желание найти в учении позитивистов опору для материализма, во-вторых, недостаточное понятие о том, что такое подлинный материализм. Здесь в известной мере повторилось то, что имело место и .на Западе. Уже Литгре, пропагандировавший во Франции позитивизм Конта, жаловался на отсутствие у французской публики точного понятия о позитивизме и, в частности, на смешение позитивизма с материализмом. «Назвать позитивную философию, — писал Литгре, — далеко не значит ещё дать понять, что она такое… Для одних она представляется каким-то математическим умозрением… Для других она кажется возобновлением учений Эпикура и Гольбаха…»1.
У нас этому смешению способствовало снижение уровня философской осведомлённости, характеризующее философскую журналистику семидесятых годов сравнительно с журнальной печатью предшествовавшего десятилетия. Обстоятельство это отметил один из самых внимательных и сведущих наблюдателей развития общественной мысли и вместе с тем знаток и убеждённый сторонник позитивизма — В. Лесевич. «В 60-х годах, — писал В. Лесевич, — к философии никто отрицательно не относился; лучшие журналы того времени очень часто помещали философские статьи, и имена авторов этих статей пользовались большою известностью, о философии читались тогда публичные лекции и по поводу их велась горячая полемика, переводились философские сочинения (Гайм, Куйо Фишер, Вундт, Ст. Милль, Швегнер, Бауэр, Льюис, даже Кант и Платан), и переводы находили рецензентов между самыми видными тогда писателями; даже теософы (Новицкий и Гогоц-кий) не оставались без критиков, не говоря о прославленном критиками Юркевиче… Что же мы видим теперь? Философские статьи являются в журналах очень редко, философские сочинения выходят ещё реже…»2.
Нетрудно понять, что яри таких обстоятельствах успехи позитивизма, обозначившиеся к концу шестидесятых и к началу семидесятых годов, должны были породить тревогу в той части идеалистов, которые имели основание значительную долю этих успехов приписывать материалистическим элементам позитивизма или материалистическому его истолкованию. Особенное опасение внушал успех, какой получила пози-тизистическая критика «теологии» и «метафизики». Забывая о том, что критика эта не мешала самому Кокту взамен отрицавшейся им «теологии» выдвинуть собственную — «позитивную» — религию, новый вид культа и даже новую разновидность мистики, видели только близость к атеизму и материализму в учении, которое «теологию» и «метафизику» объявило пройденной и превзойдённой ступенью умственного развития.

--------
1 Littre E. «Paroles de phiiosophie positive», p. 1 et suiv. Paris. 1863. 3 Лесевич В. Соч. Т. II, «p. 461-462. М.-1915.

Особенное беспокойство испытывали философы духовных академий. Они хорошо понимали, что успех учения позитивизма о трёх фазах развития был не чем иным, как доказательством всё еше сильной тяги общества к атеизму. Позитивизм был для многих заменителем или суро-гатом атеизма, прямая и философски точная проповедь которого была невозможна.
Такое впечатление успехи позитивизма производили не только на богословов, но и нз профессоров, преподававших философию в университетах, В сущности, между теми и другими в начале семидесятых годов было мало отличий.
Для идеалистов философских кафедр университетов и для идеалиста духовных академий позитивизм представлялся философским учением, если не прямо материалистическим, то, во всяком случае, прокладывающим путь материализму. Впоследствии, когда обнаружилось, что позитидазм оказался, наоборот, путём для перехода от материализма шестидесятых годов к идеализму, идеалисты, вначале резко выступавшие против позитивизма, успокоились и даже сменили гнев на милость1. Но в начале семидесятых годов позитивизм казался многим прямым предтечей материализма.
Вея эта ситуация — отсутствие на арене истинного материализма, популярность 'Вытеснявшего материализм позитивизма и материалистическое илолкование некоторых черт позитивизма — поставила позигиедам в центре философского внимания. С начала семидесятых годов позитивизм становится главным предметом идеалистической критики. Идеалисты выступают против позитивизма, с целью защиты идеализма.
Эта любопытная философская аберрация, охватившая всю область философской борьбы, сказалась и в идейной жиздои Московского университета. В семидесятых годах Московский университет становится ареной борьбы идеализма с той фракцией идеализма, какую представлял позитивизм. При этом, однако, етрелы, направленные против позитивизма, предназначены были по замыслу тех, кто пускал эти стрелы, поразить исконного врага идеализма — материализм!
Это усложнение борьбы идеализма с материализмом проявилось с особенной ясностью а двух событиях жиши Московского университета — — в борьбе вокруг кандидатуры М.М. Троицкого на кафедру философии и в прямых выступлениях протш позитивизма профессора Московского университета В.Я. Циигера и магистра Владимира Соловьёва.

-------- 1 В этом отношении показательна эволюция В. Соловьёва. В первой сзоей диссертации, написанной а 1874 г., он прямо выступил против поэигианзма. Диссертация называлась «Кризис западной философии», 40 подзаголовок «Против позитивистов» сразу обнажил её направленность. Впоследствии в открытом письме к редактору «Вопросов философии и психологии» Н.Я. Гроту, напечатанном в 1890 г., Соловьёв дал уже иную — примирительную и снисходительную оценку позитивизму. Правда, и здесь он неодобрительно говорил о «катехизисе» Огюста Конта, которым в сознании пеоедотй части русского общества сменился «катехизис Бюхнера». Однако тут же он разъяснял, что в самой сущности этого новейшего катехизиса «было нечто такое, что совершенно изменяло положение дела и открывало возможность дальнейшего правильного развития» (Соч. Т. VI, стр. 272. 2-е изд.). В это время Соловьёв видел уже в позитивизме Огрета Конта н Герберта Спенсера «первый шаг на пути к отчётливому критическому миросозерцанию» (там же, стр. 273), «первое элементарное условие истинной философии» (там же, стр. 273) — В частности заслугой позитивистов — Лесевича, Вырубова, де Роберта — Соловьёв считал то, что они «содействовали исцелению русских умов от материалистической эпидемия посредством контоаского — позитивизма» (там же, стр. 275).

Троицкий не был ортодоксальным позитивистом. Рано разочаровавшись в рационалистическом идеализме немецкой философии, Троицкий стал горячим и убеждённым сторонником философии и психологии английского эмпирического идеализма и индуктивной логики. Его философскими авторитетами были не только Джон Стюарт Милль, но и Томас Броун, не только Герберт Спенсер, но и Давид Юм, не только Бэн, «о и Беркли. В истории английской философии Троицкий прослеживал развитие эмпирической теории познания, психологии и логики. Преемственность и общность этого развития ~~ от Бэкона и Локка до Джона Стюарта Мнлля — как развития эмпирической точки зрения имела в глазах Троицкого большее значение, чем притшпиальное различие между материалистическим эмпиризмом Бвчсояа и идеалистическим эмпиризмом Юма, между материалистическим агностицизмом Ложа и идеалистическим ашосгиеднзмом Милля.
Но именно это игнорирование различий области «метафизики», то есть онтологии эмпиризма, сближало Хроникою с позитивизмом в его специфической английской форме XIX века. У Милли, Льюиса, Спенсера Троицкий усвоил характерную для них критику всякой «метафизики», иными словами, поэитивистичесжий агностицизм и феноменализм.
Сам Троицкий ясно сознавал эту тенденцию своего труда. Вспоминая в последствии (в 1885 г.) историю его возникновении, он пояснял, что сочинение о немецкой психологии было дописано им «с целью доказать несостоятельность и безуспешность всякой метафизики души, претендующей на значение науки, будет ли они метафизикой идеализма, как в школах Фихте-старшего, Шеллинга и Гегеля, или метафизикой реализма, как в школах Канта, Фриза, Герберта и Бенеке. При этом не забыты и немецкий материализм и так называемый реаль-идеализм»1.
У Троицкого не было сомнений в том, что erg точка зрения всего ближе стоит к учениям именно английского позитивизма. «С шестидесятых годов, — писал Троицкий, — нарождается в России новое направление философии, так называемое позитивное или положительное, — не в узком смысле философии Конта или контизма, а в широком смысле исследований, не признающих метафизику реальною наукою, ограничивающих область познаваемого предметами опыта и доверяющих руководству одних против индукции, и дедукций, опирающейся на предварительные наведения. Направление это выразилось в охлаждении ко всякой немецкой метафизике — идеализма и реализма; охлаждения этого не избегла даже реалистическая метафизика немецкого материализма»2.
Таково было отношение Троицкого к столпам английского эмпиризма и позитивизма. Оригинальность самого Троицкого состояла в том, что этот свой, почерпнутый из английских источников эмпиризм и отрицание «метафизики» Троицкий развивал в форме неслыханно резкого противопоставления их немецкому рационализму в немецкой «метафизике» (то есть немецкому идеализму). В своей докторской диссертации3 Троицкий доказывал не только несамостоятельность немецкой психологии и философии, несознаваемую ею или замалчиваемую зависимость от английской традиции, но кроме того подверг самой резкой и в своих результатах совершенно отрицательной критике все основные системы немецкого классического идеализма.

--------
1 Троицкий И, и Кавелин К. «Страница из истории философии в России». «Русская мысль» за ноябрь 1885 г., стр. 174. Работа эта — доклад, прочитанный Троицким в заседании Психологического общества при Московском университете 24 октября 1885 года.
2 Там же, етр. 173.
3 Немецкая психология в текущем столетии. Историческое и критическое исследование, с предзарнтельным очерком успехов психологии со времён Цэкона и Локка» М. Троицкого. М. 1867.

В исторической части исследования Троицкого было много верного, и даже такой горячий сторонник немецкого и, в частности, гегелевского идеализма, каким был Н. Страхов, должен был признать осноэатель-ность указаний Троицкого на предварение кантонского критицизма и философии Рида, немецкой идеалистической психологии — в идеализме Беркли, реализма Гербарта — в учениях Гартли и Пристли и т.д.1.
Но Троицкий шёл гораздо дальше указаний да историческую роль и историческое первенства английской психологии сравнительно с немецкой: он доказывал в своей диссертации, что немецкая психология и философия оказались не только порождением английской, но вместе г тем и полным её извращением, вырождением в мистицизм и бесплодную схоластику.
Все эти утверждения о немецкой психологии и философии были изложены в самой резкой форме. Это была уже не критика, а прямая и, сплошная ругань. Никогда ещё не лилось столько брани и такой брани со страниц учёной книги, сочинения, представленного для публичной защиты диссертации. Никогда ещё прославленные философы немецкого идеализма не были осыпаны таким множеством уничтожающих эпитетов, а над их теориями не были произнесены столь решительные и беспощадные приговоры2.
С этой книгой Троицкий явился из Варшавы, где он занимал профессорскую кафедру в университете, в Москву, к Юркевичу — для защиты своего труда в качестве докторской диссертации.
Какого ответа следовало ожидать от главы университетского идеализма? Уже наперёд можно сказать, что многое в книге Троицкого должно было вызвать осуждение со стороны Юркевича.
Правда, в труде Троицкого не только не было никакого материализма, но Троицкий даже избегал прямо называть себя позитивистом, каким он, в сущности, являлся. Принял он все меры также и к тому, чтобы характерный для него как для позитивиста агностицизм не мог быть истолкован ни в смысле прямого неверия, ни в смысле религиозного скептицизма. В этой связи особенно сильно досталось от Троицкого Канту, учение которого о примате практического разума над теоретическим и о вере Троицкий ругает как «циническое» по отношению к религии.
Но все эти приметы, которые должны были оградить Троицкого от смешения с материалистами и скептиками, не могли ослабить дурного впечатления, какое Юркевич вынес из чтения книги, представленной автором в качестве диссертации.
Во-первых, Юркевич хорошо видел, насколько тонка и несущественна была грань, отделявшая эмпиризм и имдуктивизм Троицкого от их образцов в английском позитивизме. Юркевичу казалось очевидным, что всё, что можно было поставить на вид позитивизму как учению, допускающему истолкование агностицизма и эмпиризма в духе материализма, можно было найти и у Троицкого.
Во-вторых, Юркевич никак не мог одобрить ни содержания развитой Троицким критики немецкого идеализма, ни тона, в каком велась эта критика. Правда, Троицкий громил немецкий идеализм не с материалистических позиций. Он отвергал одну из форм идеализма во имя другой, не менее идеалистической. И всё же критика эта представлялась 10ркеВ 1ичу, как и многим другим, не только нежелательной, но прямо ошибочной и опасной.

--------
1 Страхов Н. «Английская психология». «Философские очерки», стр. 201-267, особенно стр. 250-262.
2 Один из критиков Троицкого находил, что его отношение к критикуемым учениям есть «манера узкой нетерпимости, позволяющей себе ругатепьстад только что не площадные, зато истощившей в дозволяемых приличием пределах ругательный лексикон до той границы, за которую уже бессильно переступить самое смелое и довольно изобретательное остроумие» (Епископ Никанор «Позитивная философия и сверхчувственное бытиё». Т. 1, стр. 412. СПБ. 1875).

Опасность её состояла в том, что она была: направлена против учений, в которых идеализм был самым тесным образом сращён с философским обоснованием религии. Не только Кант, критиковавший знание, чтобы расчистить путь вере, но и Фихте и Гегель использовали мощь своей идеалистической диалектики для философского обоснования и оправдания веры. О Шеллинге уже и говорить не приходится: его поздняя система была сплошь теософией.
В сознании русских философствующих богословов эта связь между немецким идеализмом и религией была настолько существенной, прочной и нерушимой, что всякий удар, направленный по этому идеализму, казался вместе и ударом по религии. А тут ещё вдобавок необычайный тон критики, напоминавший недавние времена, когда «Современник» обрушил на голову автора «семинарских тетрадок» уничтожающий поток сарказма и насмешек.
Все эти соображения роились в уме Юркевича во время чтения диссертации Троицкого. Результатом было то, что Юркевич признал огромную работу Троицкого совершенно неудовлетворительной и отказался допустить её к защите на публичном диспуте. Извещая Троицкого о своём решении, Юркевич писал ему: «Завтра (4-го) я не представляю в факультет отзыва об вашей диссертации. При всём моём участии и уважении к вам, я должен буду сделать об вашей диссертации отзыв .очень неблагоприятный. Как утопающий хватается за соломинку, так я льщу себя надеждою, чт, может быть, хотя к концу диссертации я найду основы для одобрения вашего труда. Один бог знает, как мучительны были мои тревоги и ожидания лучшего в течение этого полугодия. Но я теперь вижу, что если бы я одобрил ваш труд, то меня сочли бы варваром уже не философы наших петербургских трущоб, но действительные знатоки философии и все научно-образованные люди, особенно же я знаю, что мне пришлось бы нести тяжёлую ответственность за честь университета…»1.
В письме Юркевича любопытен тон искреннего участия, с каким в нём объявляется отрицательное решение. Юркевич сожалеет и о затраченных автором больших трудах и о неудачном их результате. Юркевич понимал, что у него' с Троицким общий враг — материализм. Слова о «философах наших петербургских трущоб» — явный намёк на материалистический круг «Современника». И тем не менее он не считает возможным пропустить диссертацию Троицкого. Он не может простить Троицкому ни критики немецкого идеализма, ни того, что критика эта ведётся во славу английского позитивизма, заподозренного если не в явной близости к материализму, то, во всяком случае, в совместимости с ним, если не в прямом атеизме, то, по крайней мере, в религиозном индиферентиэме и скептицизме.
Таким образом, в лице Троицкого — позитивизму был дан в Московском университете решительный отпор: учёное исследование, развивавшее весьма близкую к позитивизму точку зрения, разработанное на основе большего материала, отчётливо изложенное, было признано нежелательным и явно несостоятельным в научном отношении.
Огорчённый постигшей его неудачей, Троицкий представил свою диссертацию в Петербургский университет. Здесь дело приняло другой оборот. Назначенные университетским советом рецензенты — профессор Сидонский и профессор Владиславлев — дали благоприятное заключение и допустили диссертацию к защите. После диспута, который прошёл для Троицкого благополучно, Троицкому была присуждена степень доктора.

--------
1 Текст письма П.Д. Юркевича М.М. Троицкому сообщил В. Ивановский в статье «К характеристике М.М. Троицкого». «Вопросы философии и психологии» за Март — ацрель 1900 г., стр. 204-205.

Московская неудача ме обескуражила, однако, Троицкого. Спустя семь лет он вновь появляется в Московском университете.
Произошло это таким образом. В конце — 1874 г. умер Юркевич, и занимавшаяся им кафедра философии осталась вакантной. Троицкий решил выставить свою кандидатуру на освободившееся место.
Но Троицкий был не единственным претендентом. Кроме него желание занять ту же кафедру изъявили профессор Петербургской духовной академии Михаил Иванович Каринский и воспитанник Московского университета, только что перед тем защитивший в Петербурге магистерскую диссертацию, Владимир Сергеевич Соловьёв.
Таким образом, Учёному созету историко-филологического факультета, в составе которого находилась кафедра философии, а затем уже и Учёному совету Московского университета в целом необходимо было сделать выбор.
При решении этого вопроса в университетском совете произошли прения, далеко вышедшие из рамок обычного обсуждения кандидатур. В прениях этих, помимо неизбежной в каждом подобном случае и лишённой принципиального значения борьбы внутриуниверситетских партий и групп, ярко отразилась борьба философских направлений, происходившая в то время в стране и протекавшая на страницах периодической печати.
В сущности вопрос свёлся к выбору между Троицким и Соловьёвым. Кандидатура Карийского быстро отпала. Произошло это отнюдь не потому, что кандидатура эта сама по себе была слабой сравнительно с прочими. Правда, в го время, о котором здесь идёт речь, то есть в 1874 г., Каринским не были ещё написаны работы («Об истинах самоочевидных», «Классификация выводов», «Разногласие в школе нового эмпиризма по вопросу об истинах самоочевидных»), которые сделали Карийского впоследствии первым русским логиком и одним из крупнейших европейских логиков XIX в., гордостью русской философии. Но и опубликованный Каринским в 1873 г. «Критический обзор последнего периода германской философии» отличался достоинствами первоклассного, глубокого и оригинального критического исследования. Качества эти были тотчас за> мечены серьёзнейшими специалистами. Так, рекомендовавший Карийского на кафедру философии Московского университета профессор А.М. Ивавцов-Платонов характеризовал названный труд Карийского как «замечательнейший в нашей учёной литературе труд, который, Но всей вероятности, мог бы удовлетворить самым серьёзным требованиям и при соискании высшей учёной (т.е. докторской) степени по философии. Это есть, — писал Иванцов-Платонов, — цельный, стройный й глубоко основательный обзор всего послеканкююкого развития германской философии в её различных направлениях с раскрытием основных принципов, сильнейших и слабейших сторон каждого направлений, и с обозначением тех результатов, какие выработаны каждым направлением не только для философской собственной области, ,но и для Других наук, находящихся в более близком соприкосновении с философией… К самым основным положениям замечательнейших философских систем — Канта, Фихте, Гегеля, Тренделенбурга, Гербарта, Лотце, Шопенгауэра, Гартманна — автор относится с совершенною самостоятельностью. Собственный принцип автора, из которого исходит у него критика различных философских систем, и не довольно последовательное проведение которого он замечает у самых глубоких и строгих германских мыслителей, есть именно полная самостоятельность философской мысли, исключающая в сфере философии всякую возможность принятия каких бы то ни было не проверенных логическим анализом или не вполне строго доказанных положений, — затем последовательное проведение основных начал, утверждаемых, системою, во всех частных положениях и выводах системы (против чего автор также указывает погрешность у самых замечатальных мыслителей германских)»1.
В заключение своей характеристики Кюринского Иванцов-Платоноэ Добавлял, что если бы Карннсашй «<не печатая доселе и никаких других статей, кроме упомянутого обзора послекантювйкого (периода германской философии, одного этого обзора было бы вполне Достаточно для того, чтобы пожелать иметь г. Карийского на философской кафедре какого бы то ни было из высших учебных заведений2.
Рекомендация Иванцова-Платонова, который сам имел заслуженную репутацию учёнейшего и основательнейшего исследователя и который потому мог лучше многих других оценить эти качества В предложенном им кандидате, никакой поддержки а Учёном совете университета не получила. Кандидатуру Каринского пришлось сиять по соображениям формального характера3.
За этими формальными мотивами скрывались, однако, Другие Соображения. Необычайно серьёзный, углублённый, весь ушедший в работу мысли, чуждый интриг и искательства, Каринскй не был на виду. Его, истинного учёного, мало ещё знали в учёном мире. Ещё большее значение имело то обстоятельство, что ум Карийского был по преимуществу аналитический и критический. Те самые дарования и достоинства, которые сделали из него впоследствии несравненного по глубине и основательности исследователя и критика высших оснований логики эмпиризма й рационализма, не могли содействовать быстрому росту его популярности в учёных кругам. Сила Каринского была не в способности к философским конструкциям, а в поразительном даре критики, восходящей до последних посылок и принципов науки. Такие умы вызывают глубокое уважение, но не увлекают блеском синтетических построений. Они не образуют школы, хотя являются самой лучшей и самой строгой Школой мысли. Они не на переднем плане науки, но в наименее Доступной и наиболее трудной её глубине.
Не удивительно поэтому, что представление Иаанцова-Шатонова успеха не имело. Борьба групп и направлений, существовавших в сере-Дине семидесятых годов в Московском университете, развернулась вокруг кандидатур Троицкого и Владимира Соловьёва1.
Борьба эта приобрела особенно Показательное значение уже вследствие самых условий выборов. В заседании 9 декабря 1874 г. историко-филологический факультет Московского университета примял решение иметь впредь по кафедре философии «не одного преподавателя, как это было до смерти Юркевича, а двух. При этом было решено баллотировать предложенных членами факультета кандидатов, то есть Троицкого и Владимира Соловьёва, не на одно, а на оба преподавательских места. После баллотировки в совете факультета предстояла баллотировка в высшей и последней инстанции — в совете университета.

--------
1 Свою рекомендацию Каринского Иванцов-Платонов изложил в письменном «мнении», представленном им в совет Московского yниверситета. Мнение это вместе с другими четырьмя мнениями по тому же вопросу об избрании профессора на кафедру философии Московского университета хранится в деле совета Московского университета 1874 г. за №300 под литерами А, Б, В, Г и Д. Все эти «мнения» и изложение всего произошедшего в совете при решении вопроса о замещении кафедры философии впервые были опубликованы С.М. Лукьяновым а главе XIV его работы «О В.С. Соловьёве в его молодые годы. Материалы к биографии». Цитируемая часть «мнения» Иванцова-Платонова имеемся на стр. 8-9 «ЖМНП» за март-апрель 1917 года.
2 Там же, стр. 10.
3 Каринский не имел учёной степени по философий. Он имел лишь учёную степень магистра богословия, присуждённую ему за исследование «Египетские иудеи». Правда, «Критический обзор последнего периода германской философии отличался» такими достоинствами, что мог быть представлен на получение докторской степени, но, конечно, по философий, а не но богословию. Но Московская духовная академия, в которой Каринский закончил аспирантуру, не имела права присуждать учёные степени по философии. Как магистр богословия, Каринский не мот, согласно университетским правилам, баллотироваться в профессоры университета, а только в доценты. Но, будучи у уже магистром, он не соглашался баллотироваться в университет на должность доцента. Таким образом, кандидатура претендента, наиболее сильного по своим учейым достоинствам, отпала, и остались лишь кандидатуры Троицкого и Соловьёва. Последний при бесспорной личной одарённости был скорее богослов и мистик, чем философ и учёный.
4 Весь этот эпизод подробно изложен С.М. Лукьяновым. «О В.С. Соловьёве в его Молодые годы. Материалы к биографии» («ЖМНП» за март — апрель 1917 г., стр. 1-43).

При обсуждении обеих кандидатур в совете факультета были оглашены, кроме «мнения» Иванцова-Платонова, выдвинувшего кандидатуру Каринского, также и «мнения» профессоров и членов университетского совета Н.С. Тихонравова, Н.И. Стороженко, В.И. Герье. Первые два предлагали избрать на кафедру философии Троицкого, последний — Владимира Соловьёва.
Рекомендации, сделанные Тихонравовым и Стороженко, показывают, что среди профессуры Московского университета имелась группа учёных, сочувствовавших тенденции позитивизма в науке и в философии. Группа эта была, несомненно, шире того круга — лиц, которые непосредственно выдвигали кандидатуру Троицкого.
Веяния позитивизма проникли к началу семидесятых годов в университетскую науку всех специальностей. Сочувствовавшие .позитивизму как «научной» философии имелись среди математиков, физиков, натуралистов, историков, экономистов и литературоведов. Молодое поколение учёных — доценты, магистранты, аспиранты — было затронуто влиянием позитивизма в большей степени, чем старшее. К позитивизму близко стоял бывший тогда доцентом историк литературы Стороженко, позитивистом был командированный университетом в Англию будущий известный историк и социолог Максим Ковалевский. Но и среди профессоров старшего поколения были сочувствовавшие позитивизму. Таковыми были в то время, например, математик Н.В. Бугаев, филолог и историк литературы Н.С. Тихонравов и ряд других.
Всем этим учёным позитивизм импонировал как направление, на знамени которого стояли научное обоснование философии, научный метод изучения положительных фактов, логика научных приёмов мысли. Не разбирались досконально в том, насколько этой афишированной позитивизмом научности соответствовали действительные научные достоинства его мировоззрения и метода. Уважая в позитив нам е якобы «последнее» слово «научной» философии, ценили в нём в то же время отсутствие того, что так пугало в материализме: радикальных материалистических и социальных решений и выводов.
Подобными мотивами руководились Тихонравов и Стороженко, предлагая кандидатуру Троицкого. Но так как в кулуарах факультетского совета была ещё свежа память о провале диссертации Троицкого покойным Юркевичем и так как в напечатанных рецензиях на эту диссертацию, принадлежавших перу Сидонекого и Владиславлева, имелись несмотря на благоприятный общий вывод критические возражения, то оба московских профессора, рекомендовавшие Троицкого, позаботились не только о том, чтобы подробно обосновать свою рекомендацию, но также и о том, чтобы парализовать сделанные петербургскими рецензентами по адресу Троицкого упрёки и замечания.
При этом оба учёных, представлявшие Троицкого к избранию, постарались стушевать все опасные для Троицкого моменты и в то же время соблюсти весь декорум полной беспристрастности и объективности. В своих «мнениях», поданных в совет факультета, они ссылаются на отзывы Сидонекого и Владиславлева, но таким способом, что положительные выводы этих отзывов излагаются подробно, выдвигаются на первый план, а всё критическое и отрицательное в этих отзывах или упоминается вскользь, скрадывается, или прямо оспаривается, подвергается сомнению.
Характеризуя труд Троицкого о немецкой психологии — в то время главное его произведение (ни «Науки о духе», ни «Учебника логики» тогда ещё не существовало), Тихонравов подчёркивал как основную идею всего сочинения и мировоззрения Троицкого общую у «его с позитивистами «мысль об ограниченности умственных сил человека в решении вопросов о высших предметах»1. «Английская философия, — писал Тихонравов, — которая стоит на той же точке зрения, по тому самому встречена автором с особенным сочувствием. Автор воспользовался всем историческим материалом, представленным английскою психологией, для доказательства того, что исследование души, не претендуя на разгадку её природы, помимо данных внутреннего опыта и наведений, должно быть по методе аналитического или индуктивного характера»2.
По существу представление Тихонраеова содержало в себе не только формальное обоснование выдвигавшейся им кандидатуры, но также одобрение (впрочем, очень тактичное и сдержанное) или рекомендацию — направления, к которому принадлежал предлагаемый кандидат.
Сходный характер имело и представление, сделанное Стороженко. И этот последний подчёркивал главенство методологических интересов в труде Троицкого, высоко научный дух его метода и мировоззрения, близость к позитивной школе философии. «Основная мысль автора, — писал Стороженко, — доказываемая им на всём протяжении его обширного труда, состоит в том, что индуктивный метод, приложение которого к области естественных наук дало такие блестящие результаты, есть самый достоверный научный метод исследования проблем психологических»3. «Занятый исключительно вопросом о методе, автор посвящает несколько начальных главы своего труда историческому очерку обработки теории психологического метода; выработанная таким образом теория становится в руках его критериумом, который он прилагает поочерёдно к психологическим трудам сначала англичан, а потом и немцев»4.
Нельзя отказать Стороженке в искусности и дипломатичности его доводов. Наиболее неблагоприятным для Троицкого моментом была подчёркнутая не только покойным Юркевичем, но и более благосклонными петербургскими рецензентами тенденциозная недооценка немецкой психологии и философии за счёт некритически и односторонне превозносившейся английской. Ученичество немецкой школы Троицкий сменил не на зрелость самостоятельной и критической мысли, а на ученичество школы английской, авторитет Канта и Гегеля — на авторитет Рида, Томаса Броуна и Д.С. Милля.
Стороженко искусно стушёвывает эту новую вариацию научной несамостоятельности. Он представляет совету дело так, как если бы критика и огульное отрицание всех результатов немецкой философии вытекали у Троицкого не из субъективной тенденции, а из научного метода, самим Троицким выработанного и прилагаемого с равным беспристрастием к обеим школам: к английской не менее, чем к немецкой.
Обе рекомендации имели целью не только обосновать в наиболее благоприятном для Троицкого свете его кандидатуру, но и противопоставить Троицкого как представителя «научной» философии кандидату, выставленному другой партией, — Владимиру Соловьёву. Это не была, разумеется, борьба между материализмом и идеализмом, но борьба между двумя фракциями внутри идеализма. Эмпирический идеализм и по-зитивистический агностицизм Троицкого противопоставлялись мистическому идеализму Соловьёва.

--------
1 Лукьянов С. Указ, соч., стр.
2. Там же, стр. 11-12.
3 Там же.
4 Там же.

Противопоставление подчёркивалось тем фактом, что Соловьёв только что защитил в Петербурге диссертацию, специально направленную против позитивистов. Таким образом, советам факультета и университета приходилось решать вопрос не только о научной и педагогической подготовке, об учёных достоинствах обоих кандидатов, но прежде всего вопрос о том, какое из двух направлений идеализма — позитивистическое или мистическое — считать более приемлемым и желательным для университета.
На первый взгляд могло бы показаться, что противопоставление это потеряло остроту после того, как советом факультета были учреждены два места преподавателя философии и было решено баллотировать на эти места сразу обоих кандидатов. Вполне естественно было предполагать, как это и случилось впоследствии, что избранными окажутся сразу оба претендента.
В действительности предвыборная борьба оказалась более острой. Во-первых, результат первой баллотировки в совете факультета получился весьма неблагоприятный для Троицкого; в то время как Соловьёв получил восемь избирательных голосов и всего три неизбирательных, у Троицкого избирательных было всего четыре, а не избирательных — целых восемь. Таким образом, совет того самого факультета, профессором которого хотел стать Троицкий, в своём заметном большинстве отнёсся отрицательно к его кандидатуре. Не оставалось никакого сомнения в том, что совет факультета предпочитал иметь на кафедре философии идеалиста-мистика, а не идеалиста-эмпирика, индуктивиста и позитивиста.
Но на этой стадии вопрос о судьбе обоих кандидатов ещё не решался. Предстояла решающая баллотировка в совете университета. И тут оказалось, что по крайней мере для некоторых членов университет' скоро совета вопрос о возможном избрании обоих претендентов имел не формальное только значение, но превратился в принципиальный вопрос. Речь шла о том, допустимо ли совместное преподавание двух лиц, принадлежащих к двум различным и даже, как ошибочно казалось некоторым, к противоположным направлениям — позитивизма и спекулятивного идеализма.
Так был поставлен вопрос профессором А.М. Иванцовым-Платоновым, тем самым, который выдвигал кандидатом Карийского. В специальном «мнении», представленном в историко-филологический факультет, Иванцов-Платонов, не возражая в принципе против института двух преподавателей философии, доказывал, что в данном, конкретном случае, когда оба кандидата оказались представителями направлений, во многих отношениях противоположных, избрание обоих вместе должно быть признано не только нецелесообразным, но прямо-таки немыслимым,
В своём противопоставлении обоих кандидатов Иванцов-Платонов не ограничивается формальным указанием на различия между ними. Он стремится точно сфоряулировать принципиальную суть имеющихся разногласий. И хотя он при этом явно преувеличивает эти разногласия, истолковывает эмпиризм и позитивизм Троицкого в духе, приближающем точку зрения Троицкого к материализму, однако это преувеличенное и ошибочное противопоставление с тем большей резкостью подчёркивало, что в центре внимания Иванцова-Платонова стояла принципиальная противоположность двух основных направлений философии. «Предлагемые кандидаты, — писал Иванцов-Платонов, — до того расходятся между собою в своих взглядах, научных приёмах и отношениях к предмету, что совместное существование их на одной кафедре, по моему мнению, не только не принесло бы желаемой от преподавания философии пользы, но существенно могло бы вредить тому и другому преподавателю, и ещё более самой науке, преподаваемой одним и тем же слушателям, в двух радикально противоположных направлениях… Один из предлагаемых кандидатов (Вл. Соловьёв. — В.А.) по преимуществу метафизик; другой решительно отрицает всякую метафизику (Троицкий. — В.А.). Один — по преимуществу поклонник философского идеализма и строго силлогистической методы мышления; другой относится с крайним несочувствием ко всякому идеализму и, признавая индуктивную методу единственным органом науки о веществе и духе, считает силлогистическую методу безусловно «несостоятельною», Один с особенною любовью и уважением относится к послекантовскому периоду германской философии, хотя и не разделяет различных его односторонноетей и увлечений. По мнению другого, вся эта философия есть ложь в квадрате и кубе, ложь, разрастающаяся во все стороны и совершенно закрывающая собою действи-тельносты идеализм, переходящий в патентованную чепуху, и реализм, доходящий до возбуждения тошноты»1. При такой крайней, по мнению Иванцова-Платонова, противоположности в общих отношениях к предмету у обоих кандидатов «естественно расходятся взгляды и по всем частным самым важным вопросам»2. Например, по мнению одного, Кант «есть замечательнейший представитель философской критики»; по мнению другого, «у Канта слово «kritik» осталось на заглавных листах его сочинений: у него не было даже ни малейшего предчувствий того, что такое в науке истинная критическая метода; и кантовская идея философской критики осталась мертворождённой для дальнейших судеб немецкой науки о духе». По мнению одного, система Гегеля есть замечательнейшее произведение философского творчества; по мнению другого, в этой системе, гордящейся абсолютной методою, господствует самый дикий произвол, пустая игра понятиями, переходящая часто в чепуху»3.
«Если такой крайний дуализм, — доказывал Иванцов-Платонов, — трудно было бы допустить в преподавании какой бы то ни было науки, то тем более невозможно его допустить в преподавании философии, которой задачи отличаю гея особенною серьёзностью, значительностью и вместе с тем отвлечённостью, трудностью для молодого понимания»4.
Подобный дуализм недопустим, по мнендю Иванцова-Платонова, не только с принципиальной, но и с точки зрения практической, с точки зрения интересов преподавания. «Один преподаватель, — разъяснял Иванцов-Платоков, — будет стараться развивать в своих слушателях правильное, логическое мышление, другой будет внушать им презрение к силлогистической логике, как к caw-ому вредному и одуряющему средству воспитания. Один будет стараться заинтересовывать своих слушателей изучением замечательнейших систем новой германской философии; другой будет отвращать их от этого философского сумбура, который может производить только головокружение и тошноту»5.
На основания этих соображений Иванцов-Платонов предлагал из двух имевшихся кандидатов «избрать сначала одного, а потом уже к тому кандидату, которому будет оказано предпочтение на баллотировке, приискивать другого, более соответственного по направлению»6.
Предложение это было сформулировано в духе полной беспристрастности. Но в развитой Иванцовым-Платоновым характеристике краски были положены так, что точка зрения Троицкого неизменно выставлялась в каком-то ироническом свете, с оттенком явного осуждения и пренебрежения.
Ввиду таких обстоятельств можно было опасаться, что при баллотировке в совете университета Троицкого вновь постигнет неудача, подобная испытанной им в совете факультета. Профессора, сочувствовавшие влияниям позитивизма, должны были не медлить с ответными мерами и оказать противодействие.

--------
1 Цит. по публикации С.М. Лукьянова в указанном сочинении, стр. 22-23.
2 Там же, стр. 24.
3 Там же.
4 Там же, стр. 25.
5 Там же, стр. 25-25.
6 Там же, стр. 26.

Такое противодействие было оказано в лице профессора Н.В. Бугаева. Профессор математики, проявлявший большой интерес к проблемам философии, Бугаев в ту пору был сторонником позитивизма1. Точка зрения Троицкого, развитая в «Немецкой психологии», импо-нировала Бугаеву близостью к взглядам хорошо известных ему корифеев английского позитивизма. С другой стороны, признавая выдающуюся талантливость во Владимире Соловьёве, Бугаев не только отрицательно .относился к мистицизму Соловьёва, но просто-напросто сводил этот мистицизм к одной патологии.
Движимый этими соображениями, Бугаев решил использовать всё своё влияние на членов университетского совета. Необходимо было рассеять изложенные Иванцовым-Платоновым сомнения относительно возможности иметь на кафедре философии двух преподавателей различных направлений. В специальной записке, представленной в совет университета, Бугаев доказывал, что практика западных университетов полностью опровергает опасения Иванцова-Платонова. На Западе, как указывал Бугаев, постоянно заботятся о том, чтобы кафедры философии были заняты людьми, принадлежащими к разным философским школам. Этим способом стараются в философском прелодавании избегнуть односторонности и исключительности.
Однако в том конкретном случае, о котором идёт речь, так утверждал Бугаев, не приходится даже говорить о полной противоположности направлений обоих кандидатов.
Для доказательства своей мысли Бугаев сопоставляет взгляды Троицкого и Силовьёва на силлогизм, дедукцию и индукцию. Вопреки мнению Иванцова-Платонова, который нашёл у Троицкого полное отрицание силлогизма и формальной логики, Бугаев доказывает, что мнение Иванцоаа есть простое недоразумение. В действительности, утверждая, будто силлогизм может быть органом науки только под условием индукции, Троицкий предлагает «не отрицание силлогизма, а объяснение отношения силлогизма к индукции»2, «не только не отрицает силлогизма, но и признаёт педагогическую пользу преподавания силлогистического искусства»3.
Но и Соловьёв, так доказывал Бугаев ссылками на только что напечатанную диссертацию Соловьёва, «не только не отрицает индукции, а напротив, и не признаёт никакой другой методы, кроме индуктивной, и силлогизм или вывод a priori ставит в исключительную зависимость от эмпирических данных»4.
Не видит Бугаев противоречий и в историко-философских взглядах обоих претендентов» В стремлении сгладить все различия и противоречия между ними Бугаев пускается в довольно-таки наивную дипломатию. Он всячески стремится смягчить резкость критики, с какой Троицкий обрушился на идеалистов-диалектиков, и утверждает, будто резкость эта появляется у Троицкого «или тогда, когда он замечает у некоторых немецких философов неуважительное отношение к идее божества, или, когда он воспроизводит приговоры других немецких философов»5.

--------
1 Поворот Н.В. Бугаева от позитивизма к рационализму и, в частности, к своеобразной «монадологии» произошёл не раньше восьмидесятых годов. Но ещё в конце девяностых годов Н.В. Бугаев влиянию мистики на своего сына — писателя, впоследствии известного под псевдонимом Андрея Белого, — стремился противопоставить влияние позитивистов.
2 Запчски Н.В. Бугаева хранится в бумагах того же «дела» №300 совета Московского университета 1874 г. как «приложение». Цитирую по публикации С.М. Лукьянова «О В.С. Соловьёве в его молодые годы» («ЖМНП» за март-апрель 1917 г.,
стр. 32).
3 Там же, стр. 32.
4 Таи же.
5 Цит. по публикации С.М. Лукьянова в указанном сочинении.

С другой стороны, и Владимир Соловьёв, как указывал Бугаев, не останавливается иногда перед крайне — отрицательными и резкими оценками крупнейших немецких философов.
Основываясь на этих соображениях, Бугаев призывал совет университета баллотировать обоих кандидатов на оба преподавательские места по кафедре философии.
Совет убедился доводами Бугаева, и в результате баллотировки избранными оказались и Троицкий и Соловьёв: первый — в профессора, второй — в доценты.
Формально Троицки поражения не потерпел. Но его моральное положение было незавидно: в Московский университет он прошёл голосами не будущих своих товарищей по факультету, но голосами сочувствовавших позитивизму членов других факультетов. На факультете Троицкому угрожала перспектива явной изоляции, которая ещё более подчёркивалась успехом Соловьёва.
Так закончился этот любопытный эпизод из истории борьбы философских направлений в Московском университете в семидесятых годах прошлого века. Эпизод этот доказывает, какой большой интерес вызвал в кругу университетских учёных вопрос о характере и направлении той философии, которая должна преподаваться с университетской кафедры. В борьбе приняли участие профессора самых различных специальностей — от математика Бугаева до филологов Тихонравова и Стороженко. Учёные — неспециалисты по философии, но заинтересованные в судьбе философской кафедры, — пишут пространнейшие доклады, в которых подробно обсуждают и сопоставляют философские воззрения и направление всех выдвинутых кандидатов. Подготовляя эти доклады, они не только изучают труды соревнующихся претендентов, но изучают психологическую и философскую литературу по вопросам, составляющим предмет спора. Они пускают в ход все средства убеждения — от методологической и логической аргументации до дипломатической «ретуши» наиболее щекотливых моментов.
Напряжённости этой борьбы не соответствуют, однако, ясность и отчётливость философского понимания. Позитивизм — философское направление, стоящее в центре всей этой борьбы, отвергается одними и приветствуется другими некритически, без ясного понимания его идеалистической сущности, без должной ориентировки в его логике, в его исторических корнях, не столько на основе продуманной аргументации, сколько в силу аффективной неприязни или, напротив, почтительной, некритической веры. Исключение составляют отклики Сидонского, Никанора, не только тенденциозные — в идеалистическом и теистическом смысле, — но и весьма проницательные в смысле историко-философской ориентировки и гносеологической критики. Однако отклики эти исходят от людей, стоящих вне университетского круга.
Изучение различных перипетий борьбы доказывает факт проникновения позитивизма в учёный круг Московского университета и вместе с тем непрочность его положения и слабость его влияния, особенно на историкэ-фил-ологичеоком факультете. Для большинства профессоров этого факультета даже позитивизм казался слишком ещё «радикальным»^ «левым», «опасным» философским течением. Торжествовала более традиционная, респектабельная по отношению к немецкому идеализму, верная религии и мистике форма философского идеализма.
Только болезнь и смерть Юркевича помешали торжеству этого идеализма оказаться ещё более полным. Болезнь эта помешала Владимиру Соловьёву, молодому тогда магистранту философской кафедры Московского университета, закончившему в 1873 г. магистерскую диссертацию, защищать её здесь же, у Юркевича, в Московском университете. Диссертация Соловьёва называлась «Кризис западной философии». Но «кризис» этот Соловьёв находил не только в развитии классической западной философии, а также — и даже прежде всего в его стоянии современного позитивизма. Выше уже отмечалось, что подзаголовок диссертации Соловьёва гласил: «Против позитивистов».
Диссертация эта не была плодом непосредственного влияния на Соловьёва философских идей, разрабатывавшихся в Московском университете. В студенческие годы Соловьёв раздевался вне прямого воздействия своих учителей и только к концу ученичества сблизился с Юркевичем.
Однако выросшие вне круга университетской философии идеи Соловьёва в гораздо большей степени отвечали тенденциям, которые укоренились на историко-филологическом факультете университета, чем идеи позитивизма и эмпиризма. Поэтому, не будучи плодом прямого влияния университета на Соловьёва, философия Соловьёва могла стать силой, способной влиять на философское направление университете. Так и случилось впоследствии, когда вокруг философской кафедры Московского университета объединились и стали определять её направление друзья и соратники Соловьёва — Л.М. Лопатин, С.Н. Трубецкой и другие.
Но в середине семидесятых годов время для этаго ещё не наступило. О силе будущего влияния Соловьёва в Московском университете можно судить только по успеху, с каким ирошла его кандидатура на выборах по кафедре. Успех этот был основан на впечатлении от его диссертации, защита которой состоялась, однако, не в Москве, а в Петербурге. В философской борьбе, происходившей внутри Московского университета, роль диссертации Соловьёва была косвенной. Диссертация достаточно определила лицо философа, характер идеализма, провозвестником которого он выступил, качество его дарования. Но когда, защитив диссертацию в Петербурге и будучи избран на кафедру Московского университета, Соловьёв вернулся в Москву уже как доцент этого университета, борьба была уже позади. В сущности, она не была для Соловьёва трудной. И если Соловьёв не усидел в Московском университете, то причины этого факта лежали не в условиях его деятельности и не в отношении к нему профессуры, а в тех чертах и особенностях его характера, которые плохо вязались с деятельностью профессора и которые вскоре увлекли Соловьёва в богословие и в публицистику.
Во всей этой борьбе вокруг позитивизма, развернувшейся в семидесятых годах в Московском ушдаерснтете, должен быть отмечен ещё один факт. Это — открытое выступление против позитивизма, сделанное нефилософом по специальности, профессором математического факультета В.Л. Цингером.
12 января 1874 г. на торжественном годичном акте Московского университета в присутствии большого числа студентов, профессоров и посторонних университету лиц В.Я. Цингер произнёс речь на тему «Точные науки и позитивизм»1.
Выступление Цингера отличалось одной важной чертой от частых в то время критических нападок на позитивизм и позитивистов. Мы не раз уже отмечали, что значительной долей своего успеха — там, разумеется, где он его имел, — позитивизм был обязан своей репутацией «научной философии». Репутация эта создавалась и раздувалась прежде всего самими позитивистами. Они провозгласили позитивизм «научной философией», а самих себя — её представителями ещё прежде того, чем их признали в этом качестве подлинные представители подлинной науки.

--------
1 Речь Цингера была опубликована в книге «Отчёт и речи, произнесённые в торжественном собрании императорского Московского университета 12 янзаря 1874 г.». Приложение, стр. 38-98. М. 1874.

И всё же эта «самоаттестация» имела известное действие. Многие учёные, а ещё более широкие круги образованной части общества склои-иы были прислушиваться к голосу позитивистов, так как видели в них «научную» фракцию философов. Критика умозрительного метода, пропаганда индуктивной логики, отказ от исследования сверхчувственны» сущностей — все эти тенденции позитивизма казались совпадающими е принципом научного мышления, научного метода и познания. За эмпиризмом и индукцией не замечали идеалистической их основы, за отрицанием сущностей не видели агностицизма, враждебного материализму и терпимого к мисшке.
Обычные идеалистические соперники и противники позитивизма критиковали его философские принципы и основы, но не посягали на его репутацию «научной философии». Для этих критиков вопрос шёл лишь о то», достаточен ли тот научный принцип, который выдвигал как своё знамя позитивизм. Но в том, что этот принцип был научным, у большинства критиков не возникало сомнений.
Цингер нанёс позитивизму неожиданный удар именно с этой стороны, — со стороны, которую сами позитивисты считали неуязвимой и неприступной. Он решил доказать перед лицом авторитетного учёного собрания и перед многочисленной образованной публикой, что «научность» позитивной философии мнимая и что репутация научной философии, которой козыряет позитивизм, лишена серьёзного основания.
Первым предметом своей критики Цингер выбрал Конта — того корифея позитивизма, научный авторитет которого почитался особенно высоким. Не входя в оценку взглядов и учений Конта, лежащих вне границ собственной компетенций, Цингер в своём докладе подвергнул критике только учение Конта о математике.
Для той цели, которую поставил перед собой Цингер, трудно было выбрать предмет более подходящий. Ведь Конт сам был по профессии преподавателем математических наук! Математика составляет одно из оснований в контовской иерархии, или системе, положительных наук.
И вот против этого оплота контовской системы Цингер, авторитетный и талантливый профессор математики, направил острие своей критики. Критика эта оказалась беспощадной.
В обстоятельном разборе Цингер показал, что Конт «не усвоил вполне даже первых начал науки, не говоря уже о учёной литературе, которая в то время была весьма богата важными исследованиями, но о которой в обзоре Конта почти нет и помина»1.
За доказательством сбивчивости и шаткости основных математических и механических понятий Конта у Цингера следует доказательство такой же шаткости и необоснованности философских конструкций Конта н Милля. Обоим корифеям позитивизма Цингер ставил в вину «отрицание всякого философского знания»2, слепой и односторонний эмпиризм, непоследовательность в проведении собственных принципов. «Отвергая по произволу многие из научных результатов и признавая за выводы строго опытного знания многие произвольные фантазии, которых не допустила бы никакая метафизика, позитивисты, — говорил Цингер, — более чем кто-либо искажают науку и обнаруживают крайнее к ней неуважение»3.

--------
1 «Отчёт и речч…». Приложение, стр. 52.
2 Там же, стр 59.
3 Там же, стр. 61.

Особенно сильны упрёки Цингера по адресу Милля, у которого не остаётся уже и следа от призрачной логической систематичности Конта: «Милль руководствуется не убеждением, а тенденцией; он по природе — софист, опутывающий и читателя и самого себя блестящею омесью фактов, цитат и остроумных оборотов»1.
Отвергая научную обоснованность философских понятий позитивизма, Цингер поставил вопрос о причинах, которые поддерживают иллюзию научности этой философии. Одной из этих причин он считал то, что знаменем, «под которым — выступил позитивизм на философское поприще», было «знамя точных, строгих, бесспорных знаний, всегда поверяемых и подтверждаемых опытом»2.
Эта характеристика позитивизма завершалась у Цингера заключением, согласно которому позитивизм «есть доктрина, не допускающая критики и обсуждения: он живёт главным образом готовыми мнениями и теориями»3. Именно эти качества позитивизма привлекают к нему, по Цингеру, таких учёных, как Дюринг.
Но критика позитивизма, развитая Цингером, не ограничивалась вопросом о научных понятиях. Критика эта переходила из области науки в область философии. И здесь обнаруживалось, что критика эта велась Цингером с позиций рационалистического идеализма4. В то время как богословы критиковали позитивизм во имя мистики и религии, Цингер критикует его с точки зрения рациональных начал точной науки. «В деле мысли и науки, — говорит он, — существование разума есть основной, первоначальный факт, который не может без противоречия подвергаться сомнению»5. По Цингеру, сила точных наук не в обладании, внешним миром, которое остаётся всегда неполным и частичным, а «в полноте и твёрдости познания тех более простых предметов, которые создаются самим разумом для того, чтобы служить типом и мерою опытного знания»6. Точные науки отличаются особою достоверностью именно потому, что «имеют дело с такими идеальными предметами и, не стеснённые эмпирическими требованиями, могут вполне овладеть ими, могут исследовать их число логически и достигать этим путём весьма важных и глубоких познаний»7.
Рационалистический идеализм кажется Цингеру более близким к точным и естественным наукам, чем позитивизм. Правда, идеализм, Цингер признаёт это, «уже отжил свой век; но после него вместе с минувшей славой, вместе со многими ошибками и заслуженными упрёками остаётся для науки богатое умственное наследство, ещё не разобранное и не приведённое в порядок»8.
Речь Цингера произвела сильное впечатление и была крупным общественным событием9. В разгар всеобщей веры в позитивную философию как в философию научную Цингер подорвал самые основы этой веры. В этом заключалось известное положительное значение выступления Цингера. Впервые в Московском университете серьёзным учёным была сделана попытка показать, что наукообразность не есть ещё наука и что клятва от имени науки остаётся только пустым звуком до тех пор, пока она не получит оправдания в подлинных делах науки.
Вместе с тем Цингер напоминал, что в классическом идеализме имелось научное содержание, которого и следа не было в позитивизме и которое требовало дальнейшего развития.

--------
1 «Отчёт и речи…» Приложение, стр. 65.
2 Там же, стр. 82-83.
3 Там же, стр. 84.
4 Там же, стр. 85-93.
5 Там же, стр. 86.
6 Там же, стр. 03.
7 Там же, стр. 95.
8 Там же, стр. 97.
9 Лопатин Л. «Философские взгляды В.Я. Цингера». «Философские характеристики и речи», стр. 377. М. 1911.

Но Цингер не понимал того, что развитие это могло стать истинно плодотворным только на основе материалистической переработки понятий науки и философии. Противопоставляя позитивизму рационалистический идеализм, Цингер обнаруживал более взыскательный научный вкус и более строгий стиль мышления, чем те, которые отличали его коллег, сочувствовавших позитивизму. Но — вместе с тем он обнаруживал и роковую отсталость собственного философского мировоззрения. Он понимал, что рационалистический идеализм уже сошёл со сцены, называл его «состарившимся и умирающим львом»1 и всё же звал от идеализма позитивистичезкого к рационализму, то есть к другой, пусть более строгой, форме идеализма.
Свой доклад Цингер закончил выражением надежды, что «недалеко время, когда… не будет повода говорить с университетских кафедр о таких мало интересных предметах, .как ошибки и заблуждения позитивизма…»2.
Надежда эта оказалась явно преждевременной. В довольно значительной части учёных и полуучёных кругов позитивизм ещё долгие годы сохранял свою популярность и свою репутацию якобы научной философии. Этой живучестью позитивизм был обязан отнюдь не собственной научной и философской силе. Он пробавлялся слабостью своих философских противников и прежде всего отсутствием на философской арене того времени крупных материалистов. Позитивизм использовал с выгодным для себя результатом огромную тягу передовой части общества к научному оформлению философии — тягу, которой не могли удовлетворить ни вульгарный материализм, ни обычное идеалистическое эпигонство. Единственная подлинно научная форма материализма — диалектический материализм — не была ещё известка в то время широким кругам русского общества.
Поэтому борьба вокруг позитивизма не утихала. В том же, 1874 г., следуя примеру Московского университета, профессор Московской духовной академии В. Д. Кудрявцев произнёс 1 октября на публичном акте Академии речь против позитивизма3. В 1875 г. появился направленный против позитивизма, не раз уже упоминавшийся выше труд епископа Никанора. И даже в 1892 г. последний могикан русского гегельянства Б.Н. Чичерин нашёл ещё необходимым свести теоретические счёты с позитивизмом в обстоятельном критическом исследовании4. Но все эти события философской борьбы против позитивизма разыгрались уже вне стен Московского университета.

--------
1 «Отчёт и речи…». Приложение, стр. 97.
2 Там же, стр. 98.
3 Доклад В. Кудрявцева был напечатан в издании «Годичный акт в Московской духовной академии I октября 1874 г.». М. 1875, под названием «Критический разбор учения О. Конта о трёх методах философского познания», стр. 1-35.
4 Чичерин Б. «Положительная философия и единство науки», стр. 333-390. М. 1892.

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Борьба философских течений в московском университете