Багира

Понедельник, 06 26th

Последнее обновлениеПн, 26 Июнь 2017 1pm

Едва ли не первым «мундирным регламентом» можно считать предписание, данное в 1547 г. новгородским пищальникам: иметь для похода «однорядки или сермяги крашены».

Старых заблуждений не должно терпеть

Журнал: Империя истории №1, июль/август 2001 года
Автор: Сергей Летин

Из истории российского военного костюма

Фото: мундир Преображенского полкаНечто подобное, по всей вероятности, получили и учрежденные в 1550 г. Иваном Грозным «выборные стрельцы», давшие начало одному из подразделений личной гвардии Московских государей — Стремянному стрелецкому приказу (полку). Кровавые уроки Смутного времени заставили первого царя новой династии — Михаила Фёдоровича Романова (1613-1645) в дополнение к стрельцам учредить сформированные по европейскому образцу пешие и конные полки «нового» или «иноземного» строя. Вместе со стрельцами и воинами «наряда» — артиллерией — они составляли в XVII столетии «непременные», то есть регулярные войска Московского государства. Наличие постоянного людского состава в этих войсках и то, что весь «воинский припас» им поставлялся из казны, определили и большее единообразие их одежды, которая в документах того времени обычно называлась «служилым платьем». Подобное в одежде и вооружении московских ратников наблюдалось и в XVI в., но происходило оно скорее из традиций национального костюма, боевой практики и ремесленного производства.
Покрой и отделка форменной одежды в XVI-XVII в. не имели больших различий с одеждой общегражданской. До начала XVIII в. они существовали параллельно, одинаково реагируя на изменения моды. «Служилое платье», особенно у нижних чинов и младшего командного состава, отличалось от общегражданской одежды разве что меньшим разнообразием цвета. Высшие офицеры, как правило, вообще не следовали каким-либо регламентам и в своём костюме старались, прежде всего, подчеркнуть социальный статус, а не принадлежность к определённому воинскому подразделению.
При всей своей традиционности русский костюм не был чужд нововведениям. В продолжение всего XVII столетия происходило постепенное сближение его с костюмом европейским. Это сближение носило характер «географический»: на эволюцию русской одежды оказывала влияние, прежде всего, одежда ближайших западных соседей — поляков и венгров. Начало этому процессу положено было ещё во времена царя Бориса Фёдоровича Годунова (1598-1605), когда «при первом движении к Западу начинается между русскими подражание иностранцам в наружности, начинается бритьё бород, и тут же начинаются против этого сильные выходки хранителей старины». Учитывая известный консерватизм национального сознания, усиленный политическими и религиозными причинами, нетрудно представить, сколь велико было число «хранителей старины» не только среди простого люда и провинциального дворянства, но и среди столичной аристократии. В то же время представители служилых сословий, одним из которых было то же дворянство, вольно или невольно становились в ряд главных проводников европейского влияния. Постоянные и длительные военные контакты с западными соседями — ливонскими немцами, поляками или шведами — едва ли не в большей степени, чем относительно слабые дипломатические или торговые связи, способствовали знакомству с достижениями европейской цивилизации. Эти последние проникали в русский быт в виде военных трофеев, а также с рассказами пленных или служилых «немцев» и бывалых людей, вернувшихся из похода.
Живой рекламой достижений европейской цивилизации во второй половине XVII столетия служила располагавшаяся в Москве на правом берегу реки Яузы Иноземная, или Немецкая слобода. Первые иноземцы, в основном пленные ливонские немцы, были поселены на этом месте ещё при Иване Грозном в 1574 г. Позднее слобода пришла в некоторое запустение. Активная застройка и благоустройство её территории возобновились уже при царе Алексее Михайловиче в 1651 г. Через 10-15 лет иностранные дипломаты и путешественники, посещавшие Москву, обнаружили на этом месте целый городок, застроенный по-европейски, с красивыми улицами, садами и даже фонтанами. Большинство населения Немецкой слободы составляли военные специалисты различных чинов, служившие Московскому царю. Остальные были ремесленниками, купцами, врачами и дипломатами. По большей части жители слободы происходили из протестантских земель — Северной Германии, Дании, Голландии и Англии, что определяло как облик слободы, напоминавший северо-немецкие или голландские городки, так и внешний вид её обитателей.
Интересные сведения об одежде иноземцев, служивших или живших в Москве в 1630-х г., сообщает А. Олеарий: «Раньше немцы, голландцы, французы и другие иностранцы, желавшие ради службы у великого князя и торговли пребывать и жить у них, заказывали себе одежды и костюмы наподобие русских; им это приходилось делать даже поневоле, чтобы не встречать оскорблений словом и действием со стороны дерзких злоумышленников. Однако год тому назад (в 1633 г. — С.Л.) нынешний патриарх (Филарет — С.Л.) переменил это обыкновение…и вот, чтобы впредь он мог узнавать и отличать их от русских, пришлось издать приказ ко всем иностранцам, чтобы немедленно же каждый из них снял русское платье и впредь встречался только в одежде своей собственной страны. Некоторым из иностранцев было столь же трудно немедленно исполнить это приказание, как казалось опасным ослушаться его. Многие из них, не столько из-за недостатка материи и приклада, сколько из-за отсутствия портных, не могли вскоре получить новые одежды, а между тем, ввиду ежедневных своих выездов ко двору, не могли, без ущерба для себя, оставаться дома. Поэтому каждый из них взял, что у него ближе всего находилось под руками. Некоторые надели костюмы своих отцов, дедов и прадедов и одежды иных друзей своих, которые ещё во времена тирана, при уводе старых лифляндцев в плен, попали в Москву и с тех пор лежали в сундуках. При их встречах кафтаны эти вызывали немало смеха не только ради столь древних и разнообразных покроев, но и потому, что одежды иному были слишком велики, другому слишком малы. Теперь поэтому все иностранцы, каких земель они ни будь люди, должны ходить всегда одетые в костюмы своих собственных стран, чтобы была возможность отличить их от русских».
Австрийский дипломат А. фон Мейерберг в 1661 г. описывал костюм «немцев-старожилов», потомков ливонских пленников, следующим образом: «Мужчины носят русские шапки, рукавицы и сапоги, а женщины такие же сапоги, шапки и верхнее платье; во всём остальном они все одеты на немецкий манер».
Одежда так называемых «нововыезжих» иноземцев, поселившихся в России при Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче, мало отличалась от одежды их соотечественников. «Служилые немцы» поддерживали достаточно тесные и интенсивные контакты с Европой и старались не отставать в моде от земляков. Частые посещения Немецкой слободы русскими придворными или просвещёнными аристократами и интерес, проявляемый ими к европейской культуре, способствовали все большему распространению «иноземского политеса» при Московском дворе.
Не последнюю роль в перенимании «иноземских обычаев» играли представители семейства Романовых. Известный немецкий путешественник и дипломат А. Олеарий, трижды побывавший в России, несколько строк своего знаменитого сочинения посвятил двоюродному брату царя Михаила Фёдоровича боярину Никите Ивановичу Романову († 1654): «Это весёлый господин и любитель немецкой музыки. Он не только любит очень иностранцев, особенно немцев, но и чувствует большую склонность к их костюмам. Поэтому он велел не раз шить для них польское и немецкое платье, а иногда и сам, ради удовольствия, надевал его и в нём выезжал на охоту, несмотря на то, что патриарх возражал против подобного одеяния. Впрочем, патриарх, в конце концов, выманил у него костюмы и добился отказа от них». Кстати, именно среди имущества Никиты Романова юный Пётр Алексеевич обнаружил впоследствии знаменитый ботик — «Дедушку русского флота». Отец Петра и двоюродный племянник боярина Никиты — царь Алексей Михайлович (1645-1676) в детстве также иногда одевался в «немецкое платье». Вступив на престол, он отнюдь не чурался западного влияния, тем более, что среди его ближайших сподвижников было множество поклонников европейской культуры, таких как Б.И. Морозов, Б.М. Хитрово, Ф.М. Ртищев, А.Л. Ордин-Нащокин и А.С. Матвеев. Немало способствовали усвоению «иноземских обычаев» в царствование Алексея Михайловича длительные войны с Польшей (1654-1656; 1658-1667) и Швецией (1656-1661). Процесс шёл столь активно, что вызвал к жизни государев Указ от 6 августа 1675 г.: «Стольником и Стряпчим и Дворяном Московским и Жильцом… чтоб они иноземских, Немецких и иных извычаев не перенимали, волосов у себя на голове не постригали, також и платья, кафтанов и шапок с иноземских образцов не носили, и людям своим по томуж носить не велели; а буде кто впредь учнет волосы подстригать и платье носить с иноземского образца, или такоеж платье объявится на людях их и тем от Великого Государя быть в опале, и из вышних чинов написаны будут в нижние чины».
Меры «хранителей старины» уже не могли остановить набиравший силу процесс европеизации русского быта. Спустя несколько лет после вышеупомянутого указа царя Алексея, в царствование его сына Фёдора (1676-1682) произошли важные события в истории русского костюма. Указом от 19 декабря 1680 г. устанавливался единый покрой парадного придворного платья, и оговаривались случаи его ношения. В октябре 1681 г. Фёдор Алексеевич указал вельможам, дворянам и приказным людям носить короткие кафтаны и ферязи по польской моде вместо старозаветных охабней и однорядок, в которых было запрещено не только являться ко двору, но и входить на территорию Кремля. Этот Указ, по мнению выдающегося русского историка С. М. Соловьёва, был особенно важен, ибо знаменовал собой то, «что здесь произошла перемена старинного платья не на платье какого-нибудь отдельного чужого народа, но на общеевропейское в различие от общеазиатского, к которому принадлежала древнерусская одежда».
В подобном ключе необходимость изменения традиционной русской одежды понималась уже современниками. Наиболее последовательно эти идеи изложил известный славянский публицист второй половины XVII века «сербленин» Юрий Крижанич, чьи сочинения содержали обширную программу преобразований, необходимых для равноправного вхождения России в семью европейских государств. Крижанич считал русский «строй власов, брады и платья мерзким и непристойным», «непригожим к храбрости», а сам покрой русской одежды, по его мнению, не давал «резвости и свободы», но олицетворял «рабскую неволю». Крижанич доказывал, что традиционное русское платье, будучи неудобным и непрактичным в употреблении, дорогостоящим и некрасивым, лишь «мягкоту и распусту (распущенность и изнеженность — С.Л.) женскую показует». Столь же отрицательно относился он и к приёмам декорировки русского мужского костюма: «У иных народов бисер есть женский строй, и остудно (стыдно — С.Л.) было бы мужу устроиться бисером; а наши люди тый (тот — С.Л.) женский строй на клобуках (головных уборах — С.Л.) и на козырях (воротниках — С.Л.) оказуют».
Крижанич был твёрдо убеждён в необходимости либо изменить одежду по примеру «наиплеменитых европейцев», оставив подражание «варварским народам, татарам и туркам», либо отказаться от всяческих контактов с Европой и оставить надежду когда-либо именоваться государством европейским. В деле реформы костюма главную роль Крижанич отводил личному примеру государя, который, облачившись сам в европейское платье и одев таким же образом войско, вдохновил бы к подобным действиям и остальных подданных.
Для «хранителей старины» предназначалась краткая, но ясная отповедь: «Кто сказал, что не следует нарушать старых законов, тому мы отвечаем: старых заблуждений не должно терпеть».
Сочинения Юрия Крижанича были известны образованной части московского общества последней трети XVII в. Необходимость реформ в той или иной мере осознавалась многими, так и нововведения Фёдора Алексеевича были восприняты достаточно благожелательно. Князь Б.И. Куракин в своём сочинении «Гистория о Царе Петре Алексеевиче» называл 1680-е г. временем распространения обычаев «в великом шляхетстве и других придворных с манеру польского — и в экипажах, и в домовном строении, и в уборах, и в столах». Лишнее тому свидетельство — портреты русских дворян конца XVII в., выполненные как российскими, так и иноземными мастерами.
В начале 1690-х г. в придворной моде продолжали происходить изменения, о которых тот же Б.И. Куракин вспоминал: «Также и первое начало к ношению платья немецкого в тое время началося…, перенято носить шляпочки аглинские, как сэры носят, и камзол и кортики с портупеями». Другой современник офицер-наёмник Филипп Сенебье, родственник знаменитого сподвижника Петра Ф. Лефорта в сентябре 1692 г. сообщал на родину о молодом царе: «Его Величество одевается a la Francaise как и Лефорт».
Таким образом, появление в гардеробе юного царя Петра Алексеевича «иноземского платья» было закономерным продолжением эволюции московской придворной моды, когда на смену польскому костюму времён Фёдора Алексеевича и царевны Софьи постепенно начал приходить костюм западноевропейский. К тому же, нет оснований утверждать, что случаи ношения Петром и его окружением «немецкого платья» в 1690-х г. были столь уж часты.
Тем не менее, опробовав применение различных образцов костюма на практике во время «потешных» манёвров 1690-х г. и Азовских походов 1695-1696 г., Пётр убедился в большей функциональности европейской одежды. Утверждению в этом мнении способствовало его путешествие по Европе в составе Великого посольства 1697-1698 г. Увиденное там произвело на импульсивного Петра неизгладимое впечатление и побудило к немедленным активным действиям. Показательно, что свои великие реформы царь начал на следующий же день по возвращении, 26 августа 1698 г., собственноручно обрезав бороды нескольким боярам. 27 августа, по свидетельству австрийского дипломата И.Г. Корба, «царь смотрел на воинские упражнения своих полков; как только он убедился, насколько далеки эти полчища от настоящих воинов, он показывал им различные жесты и движения на самом себе, уча наклонением собственного тела, какую телесную выправку должны стараться иметь эти беспорядочные массы». В феврале 1699 года Пётр снова взялся за ножницы, на этот раз, чтобы на пиру у генерала Шеина укоротить полы и рукава боярских кафтанов. Со свойственной ему энергией и нетерпеливостью царь перешёл от действий физических к действиям законодательным. Уже в конце 1698 г. последовал Указ о поголовном бритьё бород и уплате пошлин за право их сохранения. Тогда же в армии, начав с полков Московского гарнизона, стали вводить новое единое обмундирование — «венгерские» кафтаны, 4 января 1700 г., Пётр издал Указ предписывавший «Боярам и Окольничим и Думным и Ближним людям и Стольникам и Стряпчим и Дворянам Московским и Дьякам и Жильцам и всех чинов служилым и приказным и торговым людям и людям Боярским, на Москве и в городах, носить платье Венгерские кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподние короче верхних, тем же подобием; и то платье кто успеет сделать носить с Богоявленьева дни (6 января — С.Л.) нынешнего 1700 года; а кто к тому дни сделать не успеет, и тем делать и носить с нынешние сырные недели (начало февраля — С.Л.)».
Нетерпеливый Пётр определил в Указе явно нереальные сроки его выполнения. 20 августа того же года вышел новый Указ с предписанием: «Для славы и красоты государства и воинского управления всех чинов людям, опричь духовного чина и церковных причетников, извощиков и пахотных крестьян, платье носить Венгерское и Немецкое… чтоб было к воинскому делу пристойное; а носить Венгерское бессрочно для того, что… указ сказан был прежде сего; а Немецкое носить декабря с 1 — го числа 1700; да и жёнам и дочерям носить платье Венгерское и Немецкое января с 1 — го числа 1701 г., чтоб они были с ними в том платье равные ж, а не разные».
В новом Указе, в отличие от предыдущего, помимо «венгерского» упоминалось «немецкое» платье, также впервые содержались распоряжения относительно женской одежды и попытки идеологического обоснования предпринимаемой реформы. Современник Петра И.А. Желябужский в своих записках датирует этот Указ 26 августа и сообщает, что его иллюстрировали повешенные у столичных ворот «Чючелы, сиречь образцы платью». Образцовые кафтаны — 15 «французских» и 15 «венгерских» — были изготовлены портными, собранными по Указу от 17 мая 1700 г. на Генеральном дворе в селе Преображенском для шитья новых военных мундиров. Так началось вхождение в Европу «по-петровски» — «под стук топора и гром пушек».
Русский мужской гардероб в XVI-XVII в. был достаточно разнообразен, поэтому ниже основное внимание мы уделим тем входившим в него предметам, которые чаще всего использовались в качестве «служилого платья». Одежда того времени была «многослойной» и состояла из нескольких видов платья, последовательно надеваемых друг на друга. То, что носилось непосредственно на теле, называлось «исподним платьем», а надеваемое на него — «нижним», поверх которого надевалась, в свою очередь, «верхнее». Количество одежд на человеке говорило о его общественном положении и достатке, а в воинских частях служило дополнительным знаком различия. Нижние чины — простые стрельцы, солдаты драгуны или пушкари, — как и штатские простолюдины, поверх исподнего надевали обыкновенно ещё два «слоя» одежды, тогда как офицеры «начальные люди», — как более знатные и обеспеченные, имели таковых три. Служебному положению владельца соответствовало и качество материалов его одежды. Нижние чины довольствовались простыми и дешёвыми — сукном, холстом, кожей, овчиной. Их парадный мундир — «цветное платье» — украшался небольшим количеством золотого или серебряного галуна. «Начальные люди» на свою одежду, особенно парадную, денег не жалели. Стрелецкий полковник Ф. И. Янов на одном из царских выездов 1675 г. появился во главе своего полка в одежде, богато выложенной жемчугом, верхом на резвом аргамаке под седлом «красного бархату травчатого» с чепраком «волочёного золота».
Нательной одеждой или «исподним платьем» всем воинским чинам служили рубаха и порты. Шили их из полотна, реже из других, более дорогих и тонких тканей: миткаля, бязи, кисеи или тафты. Рубаха или сорочка имела туникооб-разный покрой с вставленными в боках клиньями. Под мышками вшивались «ластовицы» — квадратные кусочки ткани иного, чаще всего — красного, цвета, иногда украшавшиеся вышивкой. В спинку для большей прочности вставлялся треугольный кусок ткани — «подоплёка». Рубахи не бывали длиннее колена или середины бедра. Рукава обычно соответствовали длине руки, но могли и значительно превышать её. Рубаха не имела воротника, лишь округлый или прямоугольный шейный вырез с прямым разрезом, расположенным посередине груди или смещённым чуть вбок. Разрез затягивался тесёмками или застегивался пуговками из дерева, кости или металла. При наличии пуговиц разрез украшался «нашивкой» — расположенными на обеих его сторонах петлицами из цветного шнура. Воротник, обшлага и подол рубахи украшали вышивкой или аппликацией. В сочетании с белым полотном для этого чаще всего использовали красный шёлк. Более дорогие парадные рубахи, помимо вышивки цветными шелками, могли украшаться золотым или серебряным шитьём и жемчугом. Дополнительным украшением для них служил пристяжной воротник — «ожерелье» — шириной несколько сантиметров. В качестве его основы использовались дорогие цветные материи, почти сплошь вышитые шёлком, золотом или серебром. Часто «ожерелье» отделывали жемчугом, отчего происходит одно из старинных наименований этой детали одежды — «обнизь».
Другая часть «исподнего платья» — порты, довольно плотно облегали ноги, внизу достигали щиколоток, а на бёдрах удерживались при помощи специального пояса — «гашника». Порты, как и рубаху, могли украшать по швам, поясу и нижнему краю штанин вышивкой или цветным шнурком.
Поверх портов надевали штаны. Их шили из сукна, кожи, меха или дорогих шёлковых материй, бархата и даже парчи. В целом штаны повторяли покрой портов — были такими же длинными, узкими, внизу имели завязки или штрипки, а на поясе шлевки для продевания «гашника». Часто штаны снабжались врезными карманами — «зепями».
Роль «нижнего платья», подобно камзолу или жилету, в русском костюме XVI-XVII в. обычно выполнял зипун. Выбор материала для его изготовления зависел от возможностей владельца. Это могли быть хлопчатобумажные или шёлковые ткани, реже сукно. Подклады-вали зипун тонким холстом или шёлком, а иногда и мехом — в таком случае зипун именовался «тёплым». Зипун был относительно короткой одеждой — обычно не ниже колена. «Тёплые» зипуны на 15-20 см были длиннее обыкновенных. Рукава соответствовали длине руки, были узкими и застегивались на запястье несколькими пуговицами. Начальные люди рукава парадных или «нарядных» зипунов, выпускавшиеся в прорези верхней одежды, часто выполняли из более дорогих декоративных тканей. Но даже высшие офицеры редко отделывали зипуны галунами или шнурами, и единственным их украшением подчас был лишь воротник — так называемое «ожерелье стоячее», или «козырь» шириной 3 вершка (13,5 см). Зипунные ожерелья богато украшались вышивкой и жемчугом. Они, как и рубашечные, часто были пристяжными или временно пришивались к тому или иному зипуну.
Нижнее платье конца XVII в. практически не отличалось покроем от кафтанов: польского, турского или венгерского. В документах оно обычно так и называлось — «нижний» или «исподний кафтан». Впрочем, по старинке, продолжали употреблять и слово «зипун». Указ 1700 г. о введении «венгерского платья» предписывал носить кафтаны «исподние короче верхних, тем же подобием». Из этого следует, что исподний кафтан отличался от верхнего лишь длиною. Что же касается штанов, носившихся в 1698-1702 г. при «венгерском» платье, то известна лишь их длина, равнявшаяся одному аршину (72 см).
В XVI-XVII веках на Руси существовало несколько разновидностей верхней одежды, многие из которых использовались в качестве «служилого платья». Прежде всего, следует отметить, что вся верхняя одежда делилась на собственно «верхнюю» и «среднюю», которую носили под первой поверх зипуна или вместо него. Из средней одежды наиболее известен кафтан, а также ферези и чуга. К верхней же относятся опашень, охабень, однорядка, ферезея, шуба. Все перечисленные виды одежды были довольно просторными, имели прямой перед и спинку, но сильно расширялись вниз от проймы за счёт вставленных в боках косых клиньев. Разница между средними и верхними одеждами, при почти одинаковом крое, состояла в полноте, длине рукавов и наличию на них прорезей для продевания рукавов нижней одежды, а также в наличии или отсутствии воротника — ожерелья.
Из всех разновидностей «верхнего платья» кафтан чаще всего использовался в качестве «служилого платья». У «начальных людей» он служил средней одеждой, в то время как нижними чинами обыкновенно использовался в качестве верхней. В зависимости от предназначения кафтана выбирался и материал для его изготовления. Для офицерских «средних» кафтанов использовали обыкновенно тафту, камку, атлас, реже бархат. Если же кафтан был «верхним», то шился он из сукна. На подкладку употреблялись различные сорта шёлковой, хлопчатобумажной, льняной или шерстяной ткани. «Верхние» кафтаны могли иметь меховой подбой и узенькую «подпушку» по бортам и воротнику. Такие кафтаны носили название «тёплых» или «шубных».
«Служилые» кафтаны для повседневного ношения изготовлялись из грубого цветного сукна, а чаще всего из некрашеного — «обинного». Такая одежда называлась «простым» или «вседневным платьем». Парадной формой одежды служило «цветное» или «лутчее платье». В случае употребления кафтана в качестве траурной одежды на его изготовление использовались ткани так называемых «смирных» цветов — коричневого или тёмно-вишнёвого.
Кафтан мог иметь стоячий или отложной воротник. У офицеров стоячий воротник — «козырь», — как и на зипуне, украшался шитьём или жемчужной обнизью. Отложной воротник украшений не имел, но часто выполнялся из ткани другого цвета.
Длина кафтана доходила до полутора метров, то есть он относился к разряду длинных одежд, едва приоткрывавших обувь. Рукава кроились прямыми и достигали 85 см., несколько превышая длину руки. В пройме они имели ширину около 32 см. и плавно суживались к запястью до 13-14 см. Застегивался кафтан на пуговицы и петли. На «средних» кафтанах застёжка была прорезная или «втышная», а на верхних — накидная. Соответственно оформлялась и нашивка. В первом случае она состояла из шёлкового или металлического шнура, которым обшивались края петель, и ограничивался их ряд по обеим сторонам сверху донизу. При накидной застежке нашивка состояла из шнуровых, галунных или шитых петлиц, расположенных на обеих полах. Пара петлиц с пуговицей составляли «гнездо» нашивки. В боковых швах кафтана оставлялись разрезы или «прорехи», также украшавшиеся нашивкой.
Вошедший в моду в начале 1680-х г. «польский» кафтан (контуш) имел ряд отличий в покрое от русского. Он был длинее и расширялся от талии вниз за счёт косых или прямых сборчатых клиньев в боках. Кроме того, контуш имел довольно широкий стоячий воротник. Рукав формой напоминал окорок — широкий в пройме, он сильно суживался от локтя к запястью и завершался разрезными обшлагами в форме воронки или остроконечного мыска. Этот последний вариант обшлага позднее получил наименование «польского». Судя по сохранившимся экземплярам из гардероба Петра Алексеевича, «польские» кафтаны русской работы практически не отличались в покрое от оригиналов. Существовавший одновременно с «польским», так называемый «тур-ский» кафтан, отличался от него лишь косым запахом, определявшим наличие застёжки только у горла и на талии.
«Венгерский» кафтан 1698-1702 г., шившийся по образцу венгерского доломана, был относительно коротким. Его юбка за счёт клиньев сильно расширялась книзу, образовывая в боках ряд складок. Рукава имели длину около 70 см, были прямыми или выкройными и заканчивались «польскими» обшлагами, застегивавшимися у запястья на несколько пуговок. Спереди по борту, от ворота до талии, располагалась застёжка из круглых пуговиц и накидных петель с горизонтальными петлицами из шнура или галуна. На некоторых изображениях можно заметить на кафтанах невысокий стоячий воротничок.
«Начальные люди» до 1680 г. вместо кафтана чаще использовали ферези. Как и кафтан, эта одежда могла быть как «верхней», так и «средней», что определяло и материалы для её изготовления. При одинаковом с кафтаном крое и длине, ферези отличались большей (в среднем около 110 см) длиной рукава и отсутствием воротника, взамен которого шейный вырез просто обшивали галуном. Застёжка на ферезях делалась в виде нашивки с петлицами, а при наличии мехового подбоя и опушки — в виде завязок с кистями на концах.
Исключительно в качестве «верхней» одежды использовались так называемые «ферези ездовые». Они отличались ещё большей длиной рукава и наличием на нём прорехи в пройме или «на мышках». «Верхний» характер ездовых ферезей подчёркивался также декори-ровкой. По бортам и полам их обшивали металлическим плетеным или кованым «круживом», а по бортам — нашивкой с «образцами» — фигурными лоскутами ткани, украшенными шитьём, жемчужной обнизью или даже цветными и драгоценными камнями.
В отличие от кафтана и ферезей, чуга была одеждой, употреблявшейся исключительно для верховой езды. Поэтому чуга была на 20-30 см короче обычных одежд, имела короткие (около 38 см) рукава и боковые разрезы в подоле, а иногда и отложной воротник шириной около 9 см. Шили чугу из ярких цветных тканей — бархата, различных сортов шелка, а при необходимости могли подбивать мехом. Нашивка в виде петлиц или образцов располагалась на груди и прорехах, число пуговиц колебалось от 4 до 26. Чугу надевали поверх зипуна под ездовые ферези, ферезею или плащ — «приволоку». Она всегда подпоясывалась шёлковой тесьмой с металлическим прибором или ярким шёлковым кушаком. За опояску вставлялся небольшой нож в ножнах.
Интереснейшей разновидностью «средней» одежды был «терлик». Казалось бы, само название указывает на восточное происхождение этого платья. У народов азиатских, в частности у монголов, одеяние, называемое «терлик» или «терлек», представляло собою относительно короткий кафтан, запахивавшийся наискось справа налево, с боковыми разрезами в полах и не очень длинным прямым рукавом. Часто эта одежда подбивалась и опушивалась мехом.
По данным «Исторического описания», в русских летописях терлик впервые встречается в 1412 г. С этого времени до конца XVII в. терлик упоминается исключительно как одежда великих князей, царей или их придворных. В последнем качестве он начал употребляться в начале XVI в. В 1514 г. в терлики были одеты придворные на приёме турецкого посла. Имперский дипломат барон С. Герберштейн, побывавший в Московии в 1517 и 1526 г., писал в своей знаменитой книге: «Раньше стольники одевались в далматики наподобие дьяконов, прислуживающих при богослужениях, но только были подпоясаны; ныне же на них различные платья, называемые «терлик» (Terlick), обильно украшенные камнями и жемчугом». Далее, в описании охотничьего костюма Великого Князя Василия III сообщалось, что «на нем был терлик — подобие военного кафтана и расшито золотыми нитями». Из русских записей XVI в. трудно восстановить покрой терлика того времени. Ясно лишь, что обыкновенными материалами для его «постройки» служили бархат или камка (реже атлас или объярь), в качестве подбоя часто использовался мех, а для застёжки — пуговицы с нашивкой. Судя по упоминаниям терлика только среди одежд, предназначенных для верховой езды, он относился к «ездовому» платью и, следовательно, имел небольшую длину и боковые разрезы в полах. Надевался он чаще всего с ферезями или однорядкой, то есть являлся «средней» одеждой. Существенно дополняют эти сведения настойчивые указания Герберштейна на сходство русского терлика с немецким военным кафтаном (Faltrock, Paltrock, Waffen-rock, Wappenrock), который хорошо известен благодаря обширнейшей иконографии начала XVI в. По аналогии с последним мы можем с достаточным основанием утверждать, что русский терлик был отрезным по талии, имел узкий лиф и довольно широкие полы, собранные на талии в мелкую складку. Такой крой имеют оригинальные терлики XVII в. из собрания Оружейной Палаты. Член польского посольства 1678 г. Б. Таннер прямо назвал терлики жильцов дворцового караула «швейцарским платьем». Перечисленные особенности покроя терлика в сочетании с самим этим термином свидетельствуют, на наш взгляд, о том, что в формировании русского варианта этого вида одежды в равной степени сказалось как восточное, так и западное влияние.
Со времён Михаила Фёдоровича терлик исчез из царского гардероба и окончательно утвердился исключительно в качестве «служилого платья» — своего рода придворной ливреи. В терлики одевались придворные при исполнении своих служебных обязанностей, рынды, царские возничие и ухабничие, а также жильцы, стоявшие в карауле на Красном крыльце в Кремле. Согласно документам терлик второй половины XVII в. имел длину 126 см, с рукавами длиной около 90 см при ширине около 30 см в пройме, 22.5 см в локте и 13,5 см в запястье. Все «ливрейные» терлики имели меховой подбой и опушку. Количество украшавшей их нашивки было различным: от пяти до сорока «гнёзд».
Специфические «верхние» одежды, такие, как охабень, опашень и однорядка, были, как правило, принадлежностью офицерского гардероба. Их характерной особенностью было отсутствие подкладки, они шились однослойными, как бы «в один ряд», отчего, кстати, произошло и название «однорядка». Все эти одежды были длинными и имели длинные (около 120 см) рукава с прорезью в пройме для продевания рукавов «среднего» платья. Охабень и опашень шились из плотных шёлковых материй, чаще всего из объя-ри — узорчатой ткани из шёлковых и металлических нитей. Охабень не имел воротника и обшивался «круживом» по внешнему краю или только по шейному вырезу. Нашивка с пуговицами или завязками располагалась на груди и боковых прорехах. Опашень, напротив, отличался отложным воротником длиной во весь шейный вырез и шириной от 9 до 27 см. Обычно все его убранство состояло из нашивки или завязок.
В то время как опашень и охабень были лёгкой летней одеждой, однорядка носилась в более ненастную погоду, отчего и шили её исключительно из сукна. Боковых прорех в полах на этой одежде не было. Как и охабень, однорядка обычно не имела воротника, обшивалась галунами или «круживом» и украшалась на груди нашивкой с пуговицами или завязками в количестве 14-18 гнёзд.
Другой вид демисезонной одежды — епанча — представлял собою широкий безрукавный плащ из плотной материи, подбитый более лёгкой тканью или мехом. Епанча могла иметь широкий отложной воротник. Её украшение составляла галунная обшивка по краю и нашивка с пуговицами или крючками на груди. Для лучшей защиты от дождя одежда иногда пропитывались олифой. В источниках встречаются названия типа «епанча тафтяная олихвенная».
Ещё одной разновидностью плаща была «приволока». В отличие от епанчи она была парадной одеждой и изготовлялась из более дорогих тканей — парчи, бархата, различных сортов шелка. Приволока обильно украшалась плетеным или кованым «круживом» и «образцами». В XIV-XVI вв. приволока служила в качестве боевого плаща, одеваемого поверх доспеха. В XVII в. она сохранила это значение, но часто использовалась во время парадных выездов для обозначения сословного достоинства воина. Часто приволока подбивалась мехом. Упоминаемые в имущественных описях середины XVI в., приволоки князей Ростовского и Оболенского были подбиты горностаем.
В холодное время года верхней одеждой служила шуба, отличавшаяся от прочих верхних одежд обязательным наличием мехового подбоя и опушки. Материалы для изготовления шуб зависели лишь от желания и возможностей владельца. Бывали простые шубы на заячьем или бараньем меху с «покрышкой» из сермяги и нашивкой из шерстяного шнура с медными или оловянными пуговицами. Бывали и богатые шубы — из дорогих мехов, крытые парчой или бархатом, обильно украшенные «круживом» и «образцами», с застёжкой из «сажоных» или золочёных пуговиц или завязками из золотого или серебряного шнура. По фасону шубы, носившиеся россиянами в XVII столетии, различались на собственно «русские» и «турские». Шубы русские покроем не отличались принципиально от прочих «верхних одежд, но часто имели широкий отложной воротник. Турская шуба отличалась от русской лишь тем, что её рукава были равно широки по всей длине или даже расширялись к запястью.
При Фёдоре Алексеевиче в моду вошли польские шубы Они не имели воротника и отличались просторными рукавами в форме окорока, которые суживались к запястью и заканчивались широкими воронкообразными обшлагами, которые отворачивались, вверх мехом наружу. Застегивалась польская шуба расположенной около шейного выреза запоной — пуговицей — или завязывалась шнурами.
Самым распространённым в XVI-XVII вв. в военной среде головным убором была шапка. Она состояла из подбитой мехом тульи в форме полусферы или усечённого конуса высотой около 30 см с одним-двумя разрезами или прорехами. Нижний край шапки мог отгибаться наверх, образуя меховой околыш шириною до 10 см. Прорехи скреплялись пуговками и нашивкой. Обычно шапки делались из овчины или курпея (род смушки) и покрывались разными сортами сукна. Парадные шапки служилых людей, стрельцов или солдат, могли иметь тулью крытую бархатом. Люди побогаче — дворяне или офицеры, — использовали для шапок материалы согласно своему вкусу и достатку, что особенно касалось меха и украшений. Тулья при этом могла покрываться как сукном или бархатом, так и дорогими цветными тканями, а прорехи украшались запонами или образцами. Запоны и образцы часто богато выкладывались жемчугом, цветными и драгоценными камнями и увенчивались перьями — настоящими или из тонких золотых или серебряных пластин. В некоторых случаях запоны имели форму короны, выложенной жемчугом или камнями.
Головным убором, употреблявшимся исключительно в придворном обиходе, была так называемая «шапка горлатная». Она представляла собой несколько расширяющийся кверху меховой цилиндр с «вершком» из ткани, украшенным одной или двумя кистями. Для изготовления таких шапок использовался мех, взятый от «душек» или горл, откуда и произошло название этого головного убора. «Шапки черевьи» отличались от горлатных лишь тем, что мех для них брался не с горла, а с «чрева» — живота.
В XVI-XVII вв. наиболее распространённым типом военной обуви были сапоги. Их шили из различных сортов кожи и окрашивали в разные цвета — чёрный, красный, жёлтый и пр. Как правило, сапоги не были длинными (не выше колена) и имели, в соответствие с модой, ту или иную форму и высоту каблука и форму носка. Кроме сапог носили и более короткую обувь — чеботы, чирики, черевики и т.д. высота которой не превышала уровня щиколотки. Часто так в документах назывались и западноевропейские башмаки. Башмаки с чулками появлялись в военном гардеробе в самом конце XVII в. вместе с венгерским платьем и служили, очевидно, в качестве летней обуви.