Багира

Четверг, 11 23rd

Последнее обновлениеСр, 08 Нояб 2017 2pm

Тайны истории на Дзене — Дзен-канал «Тайны истории»
Тайны истории в Telegam — Телеграмм-канал «Тайны истории»

Если смутно, как в тумане, помнится мне парадный вход, торжественный вестибюль с монументальным швейцаром, устланные ковром ступени величественной лестницы, то этот зал…

Рассадник благонравия и политесов

Журнал: Журнал Родина №7, июль 1998 года
Рубрика: Мемуары
Автор: Олег Волков

Фото: воспитанницы Смольного институтаСловно был в нём вчера! Вот только убрать ряды кресел да снять со стены портрет в красной раме — и всё станет, как три четверти века назад.
Этот зал, предназначенный для разного рода торжеств и называвшийся актовым, по четвергам, воскресеньям и в праздничные дни служил приёмной, где происходили свидания воспитанниц Смольного института с родственниками. По всему помещению были расставлены круглые столы, за которыми сидели визитёры. Институток из внутренних покоев приводили классные дамы, под чьим бдительным оком они подсаживались к своим гостям. Свидания вершились чинно, даже церемонно, разговаривали вполголоса — никаких экспансивных проявлений родственных чувств не допускалось.
Но что это был за цветник, что за парад туалетов, причёсок, мундиров, сверкающего шитья! Не берусь описывать дамские наряды — глаза мальчугана по ним скользили не останавливаясь. Хорошо помню лишь модные тогда огромные шляпы с бантами, страусовыми или петушиными перьями, букетами цветов, чучелками райских птиц, с вуалетками.
Внушительнее всего выглядели, само собой, обер- и штаб-офицеры всех родов оружия. Мальчику моих лет было на что посмотреть, чему подивиться. Особенно бравый вид и вовсе не молодым военным придавали мундиры, выставлявшие широченную грудь, способную уместить целый иконостас блистающих орденов, жёсткие стоячие воротники, шитые золотом, эполеты, эффектно мерцавшие при свете люстр… Пестроту и сверкание гвардейских мундиров оттеняли чёрные сюртуки моряков, выглядевших особенно строго и элегантно. Значительно реже попадались вицмундиры чиновников и лишь единично — визитки партикулярных лиц.
…В зале полно моих ровесников и молодых людей немного постарше. Все они, за редкими исключениями, вроде меня, мальчика в матроске, в чёрных мундирчиках с воротниками и обшлагами цвета, присвоенного их училищу или корпусу. Кадеты, гардемарины, пажи, юнкера одинаково коротко пострижены в отличие от лицеистов и правоведов, украшенных безукоризненным пробором. Нельзя даже вообразить, чтобы у кого-нибудь из них была челка или лежала на воротнике прядь волос!
Все эти молодые люди выучены кланяться, невыразимо изящно шаркая ножкой и почтительно склоняя голову. На стуле они сидят неглубоко, не теряя скромно-достойного вида и прямо-таки взлетают с места при подходе дамы. Умеют вставить в разговор несколько слов на не всегда безупречном французском языке. Большинство их пришло на правах кузенов очаровательных здешних затворниц. Классным дамам вменено в обязанность строго следить, чтобы под маркой родственника сюда не проникли посторонние кавалеры, любители пофлиртовать: благонравие и розовое целомудрие воспитанниц лежат в основе забот персонала института об их подопечных. Малейший просчёт на этом фронте — подлинное ЧП, о котором ставятся в известность инспектрисы и попечительницы. Доходит и до высочайших особ…
От всего этого веет такой архаикой, всё это таким «быльём поросло», что мне придётся пояснить нынешнему читателю, какое чрезвычайное внимание уделялось в институте знанию воспитанницами придворного этикета, как заставляли их без конца репетировать реверансы и поклоны, повторять па торжественных менуэтов и полонезов, как вырабатывали у них подобающие осанку и походку! Разыгрывались сцены высочайших приёмов с тем, чтобы будущие фрейлины не ударили лицом в грязь на предстоящих выходах. Здесь с младенческих лет усваивали надлежащую манеру держаться и поступать, отличавшую смолянок от питомиц всех других женских учебных заведений Российской империи. В состоятельных семьях почиталось удачей заполучить в дом гувернантку с дипломом этого уникального питомника благовоспитанных девиц, способных обратить в светскую особу любую Машутку! Мне всегда кажется, что в своей знаменитой картине «Приезд гувернантки» Перов изобразил именно смолянку…
Внукам и правнукам надлежит жить, как жили предки; их долг — соблюдать дедовские обычаи… Таковы были устои, на каких полтора столетия просуществовал Смольный институт. Чередовались поколения и царствования, менялись порядки, нравы и представления общества, но ничего этого не должно было проникать за стены Смольного института. Пусть уже давно учредились по российским городам высшие женские курсы и гимназии, Смольного это не касалось, он продолжал жить своей обособленной, отгороженной от перемен жизнью, по правилам, завещанным его великой основательницей. И в преподавании не допускалось никаких новшеств — оно очень долго велось на французском языке. Был, правда, короткий период в начале семидесятых годов XIX века, когда приглашённый ведать учебной частью выдающийся педагог-демократ К. Д. Ушинский добился некоторых реформ; однако покончить со схоластикой не удалось и ему.
Естественно, что в глазах поколения, входившего в жизнь в начале двадцатого века, питомицы Смольного института с их пелеринками, чопорностью и архаическими суждениями выглядели отжившими, безнадёжно чуждыми современности. И начисто забывались былые заслуги института, учреждением которого в 1764 году был заложен первый камень женского образования в России. Более того, при суждении о детище Екатерины Второй упускалось из виду, что почти одновременно с «Воспитательным обществом благородных девиц» (как первоначально назывался Смольный институт) было открыто и помещено в том же Смольном монастыре «училище для малолетних девушек недворянского происхождения», называвшееся впоследствии Мещанским училищем, а ещё позже — Александровским и дожившее, как и институт, до 1917 года.
Здесь уместно хотя бы коротко изложить некоторые данные об истории Смольного монастыря…
Подражая отцу — Петру Первому, основавшему в 1710 году Александро-Невскую лавру, Елизавета Петровна в 1748 году заложила Воскресенский Новодевичий монастырь на месте упраздненного склада смолы Морского ведомства на берегу Невы. Проект и строительство были поручены обер-архитектору императорского двора Франческо Бартоломео Растрелли, сыну скульптора Бартоломео Карло, автора конной статуи и скульптурного портрета царя. Отец с сыном приехали в Россию в 1716 году.
Ныне почитаются легендой сведения о том, что императрица затеяла строительство Смольного с тем, чтобы в конце жизни, передав бразды правления Петру Третьему, удалиться в монастырь и там провести остаток дней. В наш скептический век нелегко поверить в такое добровольное отречение от власти, однако одно обстоятельство позволяет заключить, что обитель едва ли предназначалась для простых смертных: все тут было замыслено на широкую ногу и осуществлялось с поистине царской роскошью. И снаружи, и изнутри постройки монастыря поражают своим великолепием, масштабами, отделкой и украшениями, отвечающими самым изысканным вкусам и привычкам,-и менее всего ассоциируются с представлениями о посте, монашеских трудах и молитвах. Нельзя не вспомнить и о том, что при русском дворе того времени не могли не знать о морганатической супруге Людовика XIV маркизе Ментенон, удалившейся после смерти короля в учреждённый ею женский приют Сенсир монастырского типа. А французам тогда любили подражать…
Императрица умерла, когда Смольный был ещё далёк от завершения, и преемнице Елизаветы вовсе не улыбалось тратить огромные средства на не трогавшую её затею тётушки. А тут вдобавок Семилетняя война, и казна почти совсем перестала финансировать строительство. Лишь во второй половине 1820-х годов был объявлен конкурс на проект достройки. Однако лучшие архитекторы С.-Петербурга заключили, что работа должна быть поручена Василию Петровичу Стасову. Им она и была доведена до конца в 1835 году.
Стасов, по его словам, представил проект, «основанный на мысли: чтобы докончить внутренность собора в возможной простоте, свойственной его форме и огромности, не изменяя нисколько величавых отверстий, гордых и щеголеватых массивов или опор: напротив, открыть в них сколько возможно более основную мысль строителя…».
Собор Смольного монастыря справедливо считается жемчужиной наследия Растрелли. Видевший его в 1830 году недостроенным Монферран писал:
«Незаконченная ещё церковь Смольного, будучи приведена в состояние, в каком должна находиться, может считаться одним из красивейших христианских храмов. Прекрасное его положение, соразмерность огромных частей и удивительный вкус в их расположении поставляет в сем отношении оное здание наряду с храмами св. Петра в Риме, св. Павла в Лондоне и Инвалидным домом в Париже. Между тем памятник сей, украшение великого града, пребывает неизвестным внутри своих стен и ещё недавно развалившиеся его вершины опечаливали любителей и друзей искусства».
Естественно, что монастырь с недостроенным собором нельзя было использовать по назначению, но окружающий его параллелограмм из двухэтажных корпусов с кельями мог служить иным целям. И когда в 1764 году Екатерина Вторая задумала учебное заведение для девиц благородного происхождения, его разместили в южном корпусе. Поскольку вовсе упразднить монастырь и тем самым нарушить волю Елизаветы Петровны сочли неудобным, было решено наскрести по другим обителям два десятка стариц «доброго поведения и честного жития» и поселить их в качестве прислуги для девиц-дворянок.
Спустя несколько месяцев после учреждения «Воспитательного общества» Екатерина распорядилась открыть особое училище для малолетних девушек недворянского происхождения. Туда набирали дочерей конюхов, солдат, лакеев, дьячков и прочей дворцовой челяди. Их готовили к «употреблению ко всем женским рукоделиям и работам, то есть шить, ткать, вязать, стряпать, чистить, мыть…». Отмечу штрих, характеризующий эпоху: выходя замуж за крепостного, выпускница тем самым обращала его в вольного человека; освобождались от крепостной зависимости и дети, рождённые от этого брака, так же как было предусмотрено для питомцев Академии художеств.
Очень скоро обнаружилось, насколько неудобны для размещения воспитанниц кельи несостоявшегося монастыря, и уже в 1765 году приступили к строительству специального здания. Оно примыкало снаружи к северной стене монастыря. Его возводил архитектор Юрий Фельтен, сын «обер-кухенмейстера» Петра Первого и помощник Растрелли по строительству Зимнего дворца. В работах этого архитектора сказывался отход от барочных традиций, проявлялись черты нового стиля, которому суждено было стать русским классицизмом, отражающим стремление к упрощению архитектурных форм. Полуциркульный фасад здания Фельтена оживлен самым скромным декором. Более декоративен выходящий на Неву фасад, украшенный портиком с четырьмя парами колонн.
Следует отметить удобство внутренней планировки фельтеновской постройки, оно настолько рационально, что её и поныне используют по назначению: здесь размещены два факультета Ленинградского университета.
Значительно дольше воспитанниц Мещанского училища в кельях монастыря задержались «благородные» девицы. Им суждено было перейти в новое здание, возведённое знаменитым Кваренги, лишь в 1808 году. Зодчий поставил его с южной стороны монастырской ограды, на том месте, где находился хозяйственный двор монастыря. Таким образом, монастырское «ядро» Растрелли оказалось фланкированным с двух сторон зданиями, создающими в совокупности едва ли не самый примечательный архитектурный ансамбль Ленинграда. Упомянем, что Смольный собор был наименован «собором всех учебных заведений» — из-за своего местоположения в центре большого учебного комплекса: Мещанского училища и Смольного института.
Что представлял собой свод правил и обычаев, регламентировавших мелочи институтских будней, накладывавших свою печать на всю дальнейшую жизнь питомиц Смольного, исчерпывающе рисуют приводимые ниже подробности, почёрпнутые мною из неопубликованных воспоминаний поныне здравствующей смолянки Екатерины Николаевны Хич, любезно предоставившей мне право ими воспользоваться.
Начинает мемуаристка рассказом о том, как, увидев в ведре для мусора выброшенный батон хлеба, она вспомнила не только пережитую блокаду, но и дальние годы детства:
«Мы, воспитанницы младших классов Смольного института, спускаемся парами в столовую. Подходим к столу, каждая к своему месту, но не садимся. Ждём. Когда все классы, от младших до старших, собрались; раздаётся звук камертона, а затем стройный хор девичьих голосов. Это молитва перед едой о хлебе насущном. Закончив её, мы рассаживаемся за длинными столами; во главе стола сидит наша классная дама, она обедает вместе с нами, следит за тем, как мы сидим, не горбимся ли, не кладем ли локти на стол, не чавкаем ли, не болтаем ли во время еды.
Обед окончен. Прежде чем встать, наша воспитательница пробегает взглядом по столу: все ли закончили обед? Уже заметно лёгкое движение — сейчас все встанут, но нет! Оказывается, одна из девочек оставила на тарелке кусок хлеба, и, значит, вставать ещё рано. Все ждут, пока она его доест.
Мы знали — возьми, сколько тебе нужно, оставлять нельзя. Ведь это хлеб, и нас научили его уважать.
Эта деталь моего детства вспомнилась мне очень чётко, когда я смотрела на выброшенный в ведро батон…».
Выписываю ещё несколько отрывков из воспоминаний Е.Н. Хич, из них видно, как строилось обучение, нацеленное на подготовку будущих домоводок и хозяек.
«Штопать я научилась — аккуратно и даже красиво — в младшем классе Смольного института на уроках труда. Многому нас научили на этих уроках постепенно, по мере нашего повзросления. Вначале — пришивать пуговицы, крючки, петли, кнопки; позднее — прометывать петли, пришивать воланы, правильно распределять сборки, выворотный шов, бельевой… А с вышиванием так: сперва крестиком какой-нибудь несложный орнамент одним цветом; позднее — многоцветно, подбирая тона, оттенки. А там и вышивка «ришельё» (ныне забытая) и, наконец, вышивка английской гладью.
И стряпать кушанья институток учили (тех, кто постарше). И стол накрывать красиво. И букеты составлять из цветов. И кройке, и шитью. А в самых старших классах — уходу за маленькими детьми. Учили на куклах (были тогда большие целлулоидные беби) — как пеленать, кормить, купать…
В то время программа была, конечно, не так обильна, как теперь. Но уж безупречно грамотными мы становились. И на двух языках — французском и немецком — в конечном счёте говорили совершенно свободно. И как лее это пригодилось в дальнейшей жизни!».
По тону рассказа об одежде и деталях туалета смолянок чувствуется, как строго регламентировалась эта сторона жизни в институте. Никакие десятилетия не выветрили из памяти впечатления от камлота — жёсткой, слегка шершавой материи, из которой им шили платья с тугим, как корсет, лифом, застегивающимся спереди на крючки. Пришитая к лифу оборами юбка походила на стоячий колокол — длинный кринолин, закрывавший ноги до щиколоток и не доходивший до пола на 10-15 сантиметров. К коротким рукавам лифа подвязывались тесемочками рукавчики из белого мадаполама. Дополняли туалет пелеринки и передники из той же материи. Пелеринки с отложным воротничком завязывались бантом под подбородком; бант передника на спине помогали завязывать и расправлять подруги. Все это — рукавчики, пелеринки и передники — меняли дважды в неделю и носили слегка подкрахмаленным. Платья были тёмно-бордового цвета в младших классах, голубого в средних, зелёного в 3-м и 2-м и, наконец, светло-серого у выпускниц-первоклассниц.
Любопытны и прочие детали одежды, утвержденные раз и навсегда: карманчик на юбке с левой стороны для носового платка, менявшегося ежедневно. Чулки выдавались только белые и «довольно толстой вязки». Обувь из прюнели снабжалась вшитой сбоку резинкой. Спереди и сзади этих «очень удобных и лёгких», по отзыву мемуаристки, сапожков торчали забавные ушки из чёрной тесьмы — обуваясь, в них продевали палец и тянули. Излишне добавлять, что платья шили по индивидуальной мерке: она снималась приходившей в класс заведующей мастерской с каждой девочки. Помимо платья, у воспитанниц имелся ярко-красный халатик из тёплой фланели: в него облачались, входя в дортуар и приступая к омовению — всесторонне и подробно отработанному ритуалу, причём дежурная по дортуару отмечала в особом журнале крестиком выполнение всех процедур до одной! Нянюшки подготавливали ведра с тёплой водой, ковшики и тазы. За чистотой и гигиеной следили неукоснительно, вплоть до обязательного прочесывания волос частым гребнем. За приставленными для этого дела нянюшками наблюдали классные дамы. А раз в неделю воспитанниц водили в институтскую баню… Такими строгими многолетними мерами привычка к опрятности прививались смолянкам на всю жизнь.
Но, несмотря на жесточайшую регламентацию, атмосфера Смольного оставляла у питомиц доброе, благодарное чувство. Вот только «некрасивыми были наши зимние пальто, — сетует мемуаристка, — мы выглядели в них толстыми, неуклюжими медвежатами, с укутанными башлыком головами и в таких же некрасивых ботинках… Но зато зрелище сбора всех классов в Большом белом зале, — вспоминает она далее, — было поистине красивым: в своих многоцветных платьях, в белом оперении пелеринок, рукавчиков и передников, мы при появлении начальницы института Веры Викторовны Азбелевой и инспектрисы Эмилии Александровны Вейнрейх приседали в глубоком реверансе и единым хором произносили по-французски слова приветствия. Они улыбались, кивали нам в ответ — обе одетые в строгие тёмно-синие платья».
Особенно любопытны подробности положения и роли в институте классных дам, тех, кто обеспечивал незыблемость и преемственность традиций Смольного. В отличие от нынешних классных руководителей — обычных учителей, назначаемых воспитателями отдельных групп или классов, — институтские классные дамы не преподавали никаких предметов, просто присутствовали на уроках. Сидя за своим столиком, они занимались рукоделием — вышивали или вязали, при этом зорко наблюдая за поведением учениц. И если какая-либо из девочек отвлекалась или сидела ссутулившись, достаточно было взгляда, чтобы виновная спохватилась и исправила промашку.
Кстати, правила поведения на уроках немало удивили бы наших современников. Пока учитель читал или объяснял, надо было держать руки за спиной. Это служило двум целям: во-первых, невольно распрямлялись плечи и не горбилась спина, во-вторых, исключались всякие отвлекающие внимание действия — бездумное черканье карандашом, разглядывание ногтей и т.п.
Свою главку о классных дамах Е. Н. Х-ич заключает следующим общим замечанием и оценкой:
«Итак, классная дама проводила с нами полностью весь день: вместе с нами завтракала, обедала и ужинала, вместе гуляла, вечером помогала готовить заданные уроки и обязательно проверяла их выполнение. На переменах, открыв в классе форточку, вместе с нами прогуливалась по залу, наблюдала за нашими играми, а иногда и сама в них включалась. В дни дежурств французской классной дамы мы весь день разговаривали только по-французски, в дежурство немецкой — только по-немецки, что и обеспечивало нам свободное владение двумя иностранными языками.
Как ни давно это было, а я и сегодня помню не только зрительно, но и по имени, отчеству и фамилии своих классных дам. Спасибо им за многие навыки хорошего поведения, которые они нам привили!».
Судя по цитируемым мною запискам, приёмные дни были счастливейшими в размеренном и упорядоченном течении институтских будней — девочки успевали соскучиться по своим родным. Тут узнавались последние семейные новости, привносился дух домашности, визитёры извлекали привезённые подарки: конфеты, фрукты и всякие мелочи, на которые был дан заказ в предыдущее посещение. Само собой, тут же вручалась записка с перечнем требующегося к следующему приёмному дню: заказывались ленты, перья «уточка», «секретки» — особого фасона рюмки (такого, как у подруги!) для макания кисти на уроках рисования. Но самый большой спрос был на бывшие тогда в моде картиночки с котятами, щенками, бабочками, цветами и пр. Этими картинками заклеивались концы цветной ленточки — у каждой девочки своего цвета, — которой листок промокательной бумаги прикреплялся к новой тетради…
Общая атмосфера института развивала в воспитанницах сентиментальность, некоторую экзальтацию, утрированную чувствительность, становившуюся чертой характера. В ходу было вышедшее ньше из употребления слово «обожание»: каждая младшая девочка выбирала себе среди старших институток «предмет обожания», идеал, перед которым благоговела и преклонялась; немое восхищение своим божком предполагало преданность, тайную ревность, восхищение. То был род детской влюблённости, вызванной потребностью отдать кому-то сердце, иметь образец для подражания. Обожаемая проявляла своё отношение к поклоннице мимолётным взглядом, снисходительным кивком головы. В ходу были маленькие подарки: собственноручно выполненный рисунок, вышитая закладка для книги, даже сочинённый в честь именинницы стишок. А если случалось получить встречное поздравление, его хранили как реликвию.
Эта сторона институтской жизни, отдающая утрировкой и сентиментальным жеманством, не мешала тому, что воспитанницы Смольного не ведали праздности, набирались в нём практических знаний, что помогало им в дальнейшей жизни, сталкивавшей их с житейскими трудностями. А внушенные с юных лет нравственные основания, соблюдение православных обрядов, постов, традиционные богослужения несомненно вырабатывали моральную стойкость. Навсегда оставались в памяти строгие посты перед исповедью и причастием, дни покаяния, когда прекращались занятия и запрещалось всякое чтение, кроме духовных книг. Все это подготавливало к встрече праздника, приносившего подлинную радость и просветление, ощущение братства и единения со всеми людьми.
Нельзя не упомянуть и об институтских балах и концертах, собиравших до германской войны полные залы молодёжи из Лицея, Училища правоведения и военных. В военные годы балы были отменены, но концерты устраивались по-прежнему. Выступал институтский хор, воспитанницы декламировали стихи, играли на рояле. Ставились и балетные номера. Концерты посещало все институтское начальство, бывали и именитые гости. Исполнительницам аплодировали, им подносили цветы…
На уставе и порядках института для благородных девиц и его ровесника — Мещанского училища сказывалось влияние французских просветителей восемнадцатого века. То было время, когда широко распространилось учение Руссо, проповедовавшего воспитание «естественного человека», для успеха которого требовалось с младенчества изолировать ребёнка от воздействия общественной среды; вот и был введён в устав «Воспитательного общества» пункт, лишающий родителей требовать своё дитя обратно до окончания курса обучения, рассчитанного на двенадцать лет. Для девушек создавалась тепличная обстановка, призванная образовать их для «украшения семейства и общества»…
1917 год поставил точку в летописи Смольного — привилегированного учебного заведения Российской империи — и открыл первую страницу истории Смольного — штаба Октябрьской революции, отвергавшей прежние устои и сулившей народам лучезарное будущее. Поставил не сразу: после февральской революции занятия в институте ещё продолжались вплоть до летних каникул. По их окончании они больше не возобновлялись — с рассадником благонравия и политесов было покончено.
В короткие месяцы между крушением монархии и роспуском смолянок на летние вакации за стены института проникали отзвуки бурливших событий: девицы со страхом наблюдали из окон за дымами пожаров, за демонстрантами, стекавшимися к портику соседнего Таврического дворца, где витийствовали партийные ораторы; следили за пикетами кадетов и юнкеров, патрулировавших подступы к Смольному, переживали проникавшие к ним новости и слухи. Среди воспитанниц даже обнаружились разные симпатии: одни институтки носили под пелеринами белые бантики, обозначавшие их приверженность монархии, другие там же прятали красные…
В августе здание Смольного занял Петроградский Совет. Здесь ещё жили в своих комнатах классные дамы и часть воспитанниц, не разъехавшихся по домам. Назначенному комендантом Смольного Павлу Дмитриевичу Малькову (впоследствии первому коменданту Московского Кремля), бывшему матросу и участнику революции 1905 года, было приказано очистить помещение от всех посторонних. Воспитанниц и персонал института вместе со всем их скарбом и документами погрузили на подводы и перевезли в Ксениев-ский институт на Конногвардейском бульваре (ныне Дворец труда на бульваре Профсоюзов). В помещении, где девичьи хоры возносили молитвы и исполняли гимны в честь монархов, гремели грозные клятвы «до основания разрушить старый мир». А когда в марте 1918 года правительство перебралось в Москву, в опустевшем Смольном разместились ведущие партийные организации города…
После всего пережитого страной с первых революционных месяцев треволнения той поры не выглядят чересчур драматичными. Они меркнут на фоне народных трагедий, бедствий, сопоставимых с самыми кровавыми страницами летописи истекших веков. И всё-таки… Всё-таки именно тогда началась новая эра в истории человечества: было покончено с «проклятым прошлым», прежние светильники были погашены, и предлежащий путь озарили сполохи революционных учений.

1987-1988 гг.

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории История России Рассадник благонравия и политесов