Багира

Воскресенье, 08 20th

Последнее обновлениеВс, 20 Авг 2017 4am

Публикация новых, недоступных ранее документов и исследований по ещё недавно «запретным» темам, касающимся послереволюционной российской истории, стала в последние годы явлением почти привычным.

Рабочий активизм в послереволюционной России

Журнал: Отечественная история №2, 2002 год
Рубрика: Историография, источниковедение, методы исторического исследования
Автор: «Круглый стол» ©2002 г.

Но даже на этом фоне выход в свет двух книг о положении рабочих и их сложных взаимоотношениях с Советской властью в периоде 1917 по 1929 гг.* оказался важным и заметным событием. Объяснение этому следует искать не только в новизне и малоизученности самой темы, но и в её исключительно разноплановом, «многоуровневом» характере. Лишь сравнительно недавно внимание отечественных и зарубежных историков при анализе событий советской эпохи стало все заметнее перемещаться из области «высокой» политики в базовую для понимания любого времени сферу социальных процессов, «структур повседневности» и менталитета масс. Понятно, что изучение этих сюжетов предполагает не только существенное расширение круга источников, но и использование иных, более тонких методов анализа. Кроме того, при этом неизбежно возникает ряд вопросов о взаимовлиянии настроений «низов» и изменений в политике и идеологии власти. И нельзя не признать, что появление указанных сборников стало важной вехой в научном осмыслении этих и многих других проблем, которое, конечно, только начинается.
Несколько слов о самих изданиях. Обе книги были подготовлены в рамках международного проекта «Рабочий активизм в Советской России. 1918-1929», в реализации которого принимают участие историки США и России. Первый сборник содержит статьи, обзоры материалов ряда архивных фондов и периодических изданий о трудовых конфликтах, «Хронику стачек за 1928 г.» и 59 архивных документов. Во втором, снабжённом предисловиями В.Ю. Черняева и У. Розенберга, опубликованы (с подробными комментариями) 155 документов из четырёх петербургских архивов.
Показателем серьёзного интереса научной общественности к методологическим, источниковедческим и конкретно-историческим аспектам намеченных в этих книгах проблем можно считать широкий спектр затронутых участниками настоящего «круглого стола» вопросов. В их числе: природа, смысл и эволюция форм рабочего протеста после октября 1917 г.; репрезентативность, характер и языковые особенности источников по данной теме; содержание терминов «трудовые конфликты», «рабочий активизм», «политический протест» и др.; соотношение политических и экономических требований в протестном движении рабочих; роль небольшевистских партий в его организации; региональная специфика пролетарского активизма; социальная и культурная стратификация рабочего класса.
В «круглом столе» приняли участие: доктора исторических наук А.З. Ваксер, С.В. Яров (Санкт-Петербургский институт истории РАН), А.Л. Литвин (Казанский госуниверситет), кандидаты исторических наук Л.Н. Бехтерева (Удмуртский институт истории, языка и литературы Уральского отделения РАН), К.И. Веришко (Московский институт экономики и права), О.И. Горелов (Академия госслужбы при Президенте РФ), П.Н. Дмитриев (Удмуртский ГУ), В.Л. Телицын (ИРИ РАН), Д.О. Чураков (МПГУ).
Материал подготовил И.А. Христофоров

* Трудовые конфликты в Советской России. 1918-1929 гг. / Под ред. Ю.И. Кирьянова, У. Розенберга, А.Н. Сахарова. М., 1998 (далее — Трудовые конфликты…); Питерские рабочие и «диктатура пролетариа-та». Октябрь 1917-1929. Экономические конфликты и политический протест. Сборник документов / Под ред. Е.И. Макарова, С.И. Потолова, Уильяма Г. Розенберга, В.Ю. Черняева. СПб., 2000 (далее — Питерские рабочие…).

С.В. Яров: О пользе нового прочтения старых документов
Историография знает немало примеров того, как тема, казалось бы, изученная досконально, в одночасье становится сплошным «белым пятном», стоит только коснуться ранее неизвестных документов ушедшей эпохи. Меняются все краски исторического полотна, как еле уловимые, обычно ускользающие от наблюдателя, так и нанесённые густыми мазками. При этом появляется уникальная возможность оценить не только само прошлое, но и достоинства и недостатки возникших при его изучении историографических схем. Два сборника, недавно увидевшие свет, позволяют во многом по-новому оценить основные фазы рабочего движения в России первых послереволюционных лет. Там, где прежде исследователи видели лояльного рабочего, послушно голосующего за предложенные «сверху» постановления, теперь перед ними предстаёт протестующий пролетарий с набором оппозиционных лозунгов и еле скрываемой неприязнью к «комиссарам».
Тема трудовых конфликтов почти не привлекала внимания советских историков. В литературе 1920-1930-х гг. эти сюжеты, конечно, не игнорировались полностью. Можно, в частности, упомянуть работу A.M. Панкратовой «Фабзавкомы России в борьбе за социалистическую фабрику» (1927) и особенно «юбилейные» публикации начала 1930-х гг. о Кронштадтском мятеже, описывавшие забастовки рабочих Петрограда в феврале-марте 1921 г. Но уже тогда определился специфический метод освещения трудовых конфликтов с присущими ему особенностями, в числе которых можно выделить следующие: 1) забастовки рабочих приписывались инициативе эсеров и меньшевиков и потому считались следствием не столько социально-экономических, производственных противоречий, сколько политической борьбы; 2) утверждалось, что в трудовых конфликтах принимали участие лишь наиболее отсталые рабочие, причём эта отсталость обычно объяснялась социальным происхождением забастовщиков; 3) всячески преуменьшалось значение политических требований, выдвигаемых стачечниками.
Впоследствии, начиная со второй половины 1930-х гг., этот подход превратился в аксиому, о самих стачках историки стали писать очень мало и ещё меньше — о конкретных требованиях рабочих. Работа А.З. Ваксера «Из истории классовой борьбы в Петрограде восстановительного периода» (1959) была одной из немногих, если не единственной, где, например, прямо говорилось, что в основе стачечного движения весны 1921 г. лежали протесты рабочих против «ответственных пайков», выдававшихся руководящим партийным и советским работникам. В числе историков, даже в условиях жёстких цензурных стеснений советского времени стремившихся объективно и беспристрастно оценить феномен стачек 1920-х гг., следует назвать также О.И. Шкаратана, B.C. Измозика, Н.Б. Лебину, Е.Г. Гимпельсона, А.В. Гоголевского, Е.А. Амбарцумова. Именно благодаря их усилиям отход от упрощённых оценок 1930-х гг. или по крайней мере их существенное смягчение стали возможны ещё в доперестроечные времена.
Если говорить откровенно, пока ещё не создано какой-либо, пусть даже и спорной, но целостной и стройной концепции истории рабочего движения в послеоктябрьский период. Фундаментальные многотомные описания истории рабочего класса СССР, опубликованные в 1970-1980-х гг., ценны (да и то не всегда) лишь в своей фактографической части. Это скорее энциклопедии умолчаний и идеологических интерпретаций, что, впрочем, едва ли можно поставить в вину их авторам: скорее нужно говорить о заслугах тех, кто в условиях строгой цензуры пытался подробнее и детальнее изложить в своих исследованиях максимально возможное количество доступных фактов. Это стремление независимо от намерений историков препятствовало вульгаризации оценок и выводов. Поверхностная, основанная на идеологической риторике систематизация общественных реалий не выдерживала напора фактов, которые уже невозможно было связать воедино примитивными причинно-следственными связями и объяснить с помощью принятых в то время приёмов аргументации. Неудивительно, что эклектизм таких сочинений был достаточно очевиден, побуждая следующие поколения историков к поиску новых подходов, хотя бы и в рамках прежней парадигмы.
Описание конфликтов — дело весьма деликатное: здесь надо проявлять особую осторож-ность, не пытаясь отделить правых от виноватых. Авторам сборников это удалось. Об ушедшей эпохе красноречиво говорят сами источники, долг же составителей и комментаторов, которому они следуют неукоснительно, — скрупулезный отбор документов, добросовестное и тщательное описание архивных фондов и материалов прессы, как можно более точный, конкретный и свободный от политизированных наслоений комментарий. Менее всего авторов книги можно упрекнуть в политической ангажированности. Основание утверждать это даёт та скрупулезность, с которой ими представлен весь спектр настроений рабочих — от враждебных до лояльных Советской власти. Если авторы и высказывают порой жёсткие оценки, то они вполне оправданны, когда речь идёт об откровенно однозначных, «плакатных» формулировках, тенденциозность которых очевидна.
Эти книги можно рассматривать не только как сводку сведений о событиях 1917-1920-х гг., но и как своеобразный компендиум исследовательских приёмов при работе с теми документами, которые прежде не являлись объектом источниковедческой экспертизы. Есть в них и попытки наметить новые вехи в изучении рабочего движения первой трети XX в. Содержащее концептуальные положения предисловие В.Ю. Черняева к сборнику документов «Питерские рабочие…» — наглядное тому подтверждение.
Материалы и документы, представленные в обеих книгах, неравноценны, фрагментарны и нередко несопоставимы, но все же позволяют по-новому подойти к освещению массовой психологии рабочих в послереволюционное время. Основные выводы, сделанные авторами изданий, можно сформулировать следующим образом:
1) Важный итог проведённых исследований — выявление в пролетарской среде специфического «среднего слоя», значительной массы индифферентно настроенных рабочих, безучастно относившихся к «социалистическим преобразованиям», невосприимчивых к идеологической риторике и озабоченных только поиском средств выживания.
2) Оппозиционные выступления рабочих, в частности забастовки, далеко не всегда инициировались действиями социалистов. В их основе лежал протест против реального снижения жизненного уровня трудящихся. Эти выступления могли сопровождаться политическими лозунгами (и тогда роль социалистов была действительно велика), однако добровольное прекращение протестных акций, как правило, было связано с выполнением не политических, а экономических требований.
3) Настроения рабочих характеризовались крайней неустойчивостью, а причины их изменения зачастую были довольно примитивными. Политическая лояльность нередко оказывалась следствием не убеждённости в правоте большевистских идеалов, а экономических уступок или осуществления акций по повышению благосостояния рабочих. Публичная демонстрация этой лояльности часто не отражала подлинных взглядов рабочих, будучи обусловлена угрозами репрессий, потребностью в получении материальных льгот, поиском эффективных средств для противодействия оппонентам в групповой борьбе.
4) Рабочим был присущ конформизм, стремление мирно договориться с властями, крайняя осторожность в выдвижении политических лозунгов. Они не слишком стремились к сплочению своих рядов, совместным действиям, укреплению взаимопомощи, а протест их зачастую ограничивался рамками одного предприятия.
5) Политизированные выступления рабочих фактически прекратились после перехода к нэпу, а экономические забастовки стали в это время менее продолжительными, организованными и массовыми.
Я отметил лишь некоторые подходы, объединяющие обе книги, что, конечно, не означает, что между ними нет разночтений и разницы в акцентах при освещении того или иного сюжета. Так, В.Ю. Черняев в своём предисловии к сборнику «Питерские рабочие…» склонен придавать большее значение политической оппозиционности рабочих в середине 1920-х гг., чем это допускают составители книги «Трудовые конфликты…» Но это — вопрос спорный. Ссылаться на официальные донесения о наличии «антисоветских» элементов среди организаторов забастовок нужно крайне осторожно. Такие оценки нередко давались осведомителями из-за скудости информации и были следствием обычного для них трафаретного, упрощенного восприятия общеизвестных реалий того времени. Говоря о том, кому выгодны забастовки, информаторы тем самым, не затрудняя себя детальной проверкой своих предположений, отвечали и на вопрос, кто был их действительным инициатором. Публикация и анализ сведений о политическом сопротивлении в рабочей среде в 1918-1920-х гг. — несомненная заслуга В.Ю. Черняева. Но, возможно, работа выиграла бы, если бы в ней столь же полно были рассмотрены и проанализированы конформистские тенденции в настроениях рабочих, техника их приспособления к новым политическим ценностям. Впрочем, это можно считать скорее задачей будущего фундаментального исследования.
Ряд замечаний можно адресовать и сборнику «Трудовые конфликты…» Нельзя признать полным обзор прессы, в частности региональной, о забастовках февраля-марта 1921 г. Вероятно, составители фиксировали лишь прямые свидетельства о волнениях рабочих, но ведь надо учитывать и специфику советской печати: её материалы следует читать «между строк». В многочисленных антизабастовочных публикациях начала 1921 г. нередко можно обнаружить крупицы информации и о том, что происходило на фабриках и заводах. При надлежащей интерпретации этот материал может оказаться весьма ценным, особенно при отсутствии иных источников. Следует сказать и о том, что фрагментарность материалов сборника порой делает их несопоставимыми. Нельзя не признать очень ценной публикацию «Хроники стачек за 1928 г.», время наименее изученное историками независимого рабочего движения в СССР. Но её не с чем сравнить: сведения за предыдущие годы систематизированы и обобщены далеко не столь полно. Возможно, следовало бы подробнее раскрыть специфику каждого из источников, сказать о тех умолчаниях и самоцензуре, которые допускались авторами документов. В целом же значимость обеих публикаций трудно переоценить. Занавес над сценой рабочей истории 1920-х гг. поднят, и задача историков теперь состоит в том, чтобы пристальнее рассмотреть персонажей на этой сцене.

А.З. Ваксер: Залог непредвзятости — тщательный источниковедческий анализ
Мне, как, по-видимому, и другим участникам «круглого стола», довелось знакомиться с обсуждаемыми сборниками по мере их выхода, в разное время. Но, к моему удивлению, чтение шло примерно по одному сценарию: раскрыв книгу и углубившись в её содержание, я уже не мог оторваться от неё, пока не закрывал последнюю страницу.
Можно соглашаться или спорить с авторами отдельных статей или комментариев, но нельзя не признать, что достоянием науки стал неизвестный или малоизвестный пласт ценнейших документов. Они не просто проливают свет на политическую, экономическую, социальную, морально-этическую стороны жизни страны, но и заставляют внести существенные коррективы в устоявшиеся представления. Сделан заметный шаг на пути к более глубокому познанию бурной и кровавой эпохи, полной не только романтических надежд и крупных исторических свершений, но и разочарований, атрофии мысли, ненависти и нетерпимости. Абсолютное большинство публикуемых документов удивительно эмоциональны, наполнены страстями и духом времени и именно благодаря этой особенности источников, прошлое при их чтении из туманной социологической схемы преображается в живую историю.
В первую очередь обращает на себя внимание комплекс документов, относящихся к деятельности Союза защиты Учредительного Собрания и Чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов Петрограда. Они позволяют сделать вывод о глубоком расколе в рабочем движении, который, по-видимому, явился одной из предпосылок развёртывания Гражданской войны. Думается, что эта тема, исключительно важная для понимания судеб страны, нуждается в дальнейшей монографической разработке. Политическая составляющая легко различима и в другой группе документов, связанных с трудовыми, социальными конфликтами. Она то превалирует в них, то отступает на второй план, и подобная «подвижность» источника делает возможной самую широкую его интерпретацию. Но эта особенность документов обусловливает и опасность предвзятой интерпретации. Теперь, когда историк имеет доступ ко все большему объёму информации, особенно важен фундаментальный источниковедческий анализ всех без исключения доступных фактов. Это в равной степени касается и локальных, и более масштабных собы-тий. Отрадно, что рассматриваемые издания выделяются на фоне многочисленных публикаций последнего времени своей взвешенностью, бережным отношением к источнику. Обращает на себя внимание, например, агентурная сводка от 6 марта 1921 г. (Питерские рабочие…, с. 263-264) о постоянных контактах восставших кронштадтцев с представителями белой эмиграции и финской разведки. Не учитывая подобных фактов, невозможно объективно оценить как общую ситуацию вокруг Кронштадта, так и действия, предпринятые большевиками.
Переходя к проблеме экономических конфликтов, следует заметить, что многие годы ею занималась преимущественно юриспруденция, а в последнее время — конфликтология, тогда как историки изучали лишь частные случаи таких конфликтов — забастовки, «волынки». Таково и большинство документов, отобранных для публикации в рассматриваемых сборниках. Их новизна и научная ценность несомненны, однако возникает вопрос: правомерно ли относить к собственно трудовым конфликтам, например, забастовки, вызванные задержкой или сокращением продовольственных пайков (а они составляют большую часть забастовок, представленных в разделах сборников за 1919-1921 гг.)? На мой взгляд, более верным было бы считать такие конфликты социально-политическими. Аналогичным образом можно квалифицировать и забастовки начала 1921 г., причиной которых стала остановка предприятий: ведь они были спровоцированы не столько хозяйственной ситуацией на отдельных фабриках и заводах, сколько провалом авантюристической политики, сутью которой была попытка использовать в новых условиях принципы «военного коммунизма».
В совокупности с вышедшими недавно документальными публикациями, посвящёнными крестьянскому движению в Центральной России и в Сибири, опубликованный в «Трудовых конфликтах...» и «Питерских рабочих…» корпус источников даёт достаточно полное представление о социальной составляющей всеобщего кризиса 1921 г. В этой связи позволю себе высказать следующее предложение. В последние годы увидела свет целая серия монографий о российских реформах. Не настала ли пора создания подобной же серии исследований о кризисах и путях выхода из них?
Что же касается собственно трудовых конфликтов, т.е. столкновений интересов участников трудового процесса, то составители сборников ограничиваются весьма узким их кругом — конфликтами между рабочими и администрацией, приводившими к остановке работ на предприятиях. Такие материалы многие годы не были доступны историкам; они существенно расширяют ис-точниковую базу исследований. Но ограничиваться ими было бы неверно. Надо изучать все формы трудовых конфликтов, в том числе порождённые неритмичностью работы и штурмовщиной, игнорированием предложений рабочих, пересмотром норм. А сколько протестов вызвали законы об опозданиях и запрещении самовольных переходов с одного предприятия на другое? Следовало бы обратить внимание и на необходимость изучения массовых источников, поддающихся современным методам обработки и анализа. Это и коллективные договоры, и заявления в расценочные комиссии и комиссии по трудовым спорам, и судебные дела (особенно по поводу увольнений), и бесчисленные протесты рационализаторов и изобретателей против чинимых им препон, и конфликты новаторов с остальными рабочими из-за расценок, и так называемое сек-ретничество. Особо хотелось бы выделить персональные дела коммунистов и комсомольцев. Возможно, публиковать их ещё рано, но изучать необходимо. Велись дела такого рода тщательно, по строго установленным формам, что открывает широкие возможности для их содержательного и количественного анализа.
И последнее: нельзя не сказать об историко-психологическом аспекте опубликованных документов. В исторических исследованиях пока ещё уделяется мало внимания изучению таких психологических феноменов, как ненависть, неуверенность в завтрашнем дне, недоверие масс к элите, власти или отдельным лидерам. А ведь в реальной жизни они имеют исключительное влияние на ход событий. Разработка понятийного аппарата исторической психологии и методик его использования представляется важной и перспективной задачей, и рассматриваемые публикации содержат много информации для развёртывания исследований в этом направлении.

Д.О. Чураков: О субъективности источников и объективности интерпретации
Видимо, рабочая история пережила в нашей стране период своего наибольшего упадка и теперь близка к возрождению. Не скрою, несколько настораживает тот факт, что внимание исследователей в большей мере приковано к вопросам, которые в известном смысле можно назвать скандальными, — а рабочий протест в Советской России вполне может быть отнесён именно к числу подобных. Далеко не все авторы, пишущие на эту тему, удержались от желания польстить публике, ждущей от историка сенсаций и громких разоблачений. Между тем изучение протестного движения заслуживает более спокойного, взвешенного отношения. Даже добросовестные авторы порой могут, что называется, увлечься. Так, наши коллеги из северной столицы, назвав свой сборник «Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Экономические конфликты и политический протест», вольно или невольно сводят все существовавшие между Советским государством и рабочим классом взаимоотношения к перманентному конфликту. Но такой подход серьёзно искажает реальную картину. В протестное движение 1917-1929 гг. было втянуто абсолютное меньшинство рабочих. В прежней историографии принято было чуть ли не всех рабочих изображать сознательными коммунистами и борцами за Советскую власть. Сегодня, увы, очень сильны мифы иного рода. Когда же, наконец, историки признают самостоятельную роль не только активизма, но и социальной пассивности? Ведь большинство в любые времена бывает пассивным!
Помимо московского и питерского сборников, по проблеме рабочего протеста в период становления Советского государства в последнее время появились многочисленные журнальные публикации, статьи в тематических сборниках, монографии. Думается, настало время поднять вопрос о методике изучения введённого в научный оборот архивного материала. Некоторые шаги в этом направлении уже предпринимаются. Особого интереса в этом отношении заслуживает, на мой взгляд, монография С.В. Ярова «Источники по истории политического протеста в Советской России» (СПб., 2001). Автор ставит в ней действительно важную проблему, с которой сталкивался каждый, кто пытался объективно разобраться в истории рабочего класса. Речь идёт об информативности и объективности источников. Нередко изучающие рабочий протест историки слишком доверчиво относятся ко всему, что находят в том или ином источнике. Но, как убедительно показывает Яров, текст источника мог быть искажён, причём не только по политическим, но и по иным, порой совершенно случайным причинам.
К проблеме информативности и объективности источника примыкает и другая, менее знакомая большинству российских историков проблема языка источника. На мой взгляд, Яров очень точно уловил её значение как раз для изучения рабочего протеста первых лет Советской власти. Казалось бы, как можно говорить о переводе с русского на русский? Но иногда начинать нужно именно с этого. И дело вовсе не в том, что многие документы исходят от рабочих, образовательный и культурный уровень которых часто был очень низким. Даже грамотное построение документа рабочими и партийными активистами не только не исключает, а напротив, предполагает различное понимание разными людьми одних и тех же слов. Мне с этой проблемой пришлось столкнуться при изучении движения уполномоченных. В качестве примера можно привести выступления на собраниях уполномоченных фабрик и заводов Петрограда, а также на Всероссийском рабочем съезде в июле 1918 г. в Москве двух видных активистов движения уполномоченных, кадровых рабочих А.Н. Смирнова и Н.Н. Глебова. Один из них был проводником официальной меньшевистской линии в рабочем движении, другой отражал позицию рядовых рабочих Путиловского завода. Даже понятие «независимости» рабочих организаций, при всей кажущейся очевидности его смысла, звучало в контексте их выступлений совершенно по-разному. Смирнов имел в виду независимость от большевистских Советов, ЧК, Красной гвардии, Глебов — от межфракционных столкновений и соперничества между социалистами, отстаивал объединение усилий всех рабочих вне зависимости от их партийных симпатий и принадлежности.
Случаи, которые приводит С.В. Яров, ещё сложнее, поскольку он анализирует такой «многослойный» источник, как протоколы общих заводских собраний. Обращение историка к ним, являющееся одной из самых сильных сторон его работ, нельзя не приветствовать. До сих пор в отечественной исторической литературе не исследована и не оценена должным образом огромная роль заводских собраний в развитии рабочего движения в период революции. Трудно назвать другую форму рабочей самоорганизации, которая столь полно выражала бы настроения рабочей массы. Так, если на заседаниях Чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов, как правило, присутствовала публика, более или менее однородная в политическом отношении, то заводские собрания посещались всеми рабочими предприятия — и радикалами, и оборонцами, и грамотными, и малограмотными, и активистами, и совершенно пассивными. Поэтому протоколы собраний содержат информацию сразу о нескольких уровнях массового сознания тех лет. Их язык мог зависеть и от настроений аудитории, и от спущенных сверху разнарядок, и от конкретной политической ситуации, повлиявшей на изменения в лексике, и от элементарного про-фессионализма и даже грамотности стенографиста, и от многих других обстоятельств, которые исследователю не всегда просто выявить. Как показывает Яров, даже в выступлениях тех рабочих, которые содержали умеренные и позитивные отзывы о деятельности советских органов, при более внимательном прочтении можно обнаружить глубокую и принципиальную критику режима. И наоборот, казалось бы, явно критические выступления и реплики на деле могут свидетельствовать о поддержке рабочими проводимой большевиками политики. Очень хорошо, что исследование С.В. Ярова предназначено не только его коллегам-учёным, но и студентам-историкам. Ведь в последние годы появление новых материалов несколько отодвинуло на задний план проблему источниковедческого анализа, что сказывается и на подготовке новых поколений исследователей.
Некоторые авторы сборников, например У. Розенберг, поднимают важную проблему: что общего было в трудовых конфликтах до Октября и после него? Применительно к 1917-1921 гг. можно обнаружить множество таких общих черт. Война, ослабление государства, рост социального изоляционизма активизировали рабочее движение и определяли направление его развития. Отечественный рабочий класс можно считать продуктом проходивших в нашей стране на рубеже веков процессов модернизации. Материальное положение, социокультурный облик, отношение рабочих к власти — все это определялось спецификой российского варианта модернизации. В этом смысле российское общество как при царском, так и при большевистском режимах решало одни и те же цивилизационные задачи. Трудовые же конфликты можно рассматривать как результат противоречий, возникающих при переходе страны в новое состояние независимо от того, в каких политических терминах интерпретировался сам этот переход.
Одним из пробелов обсуждаемых книг является недостаточно чёткое определение таких ключевых понятий, как «трудовые конфликты», «протестный активизм», «политический протест». Это приводит к недоразумениям, недосказанности. Так, в московском сборнике понятие «трудовые конфликты» одни авторы рассматривают в узком, другие — в расширительном значении. Под ними то подразумеваются столкновения интересов рабочих и администрации на производстве, то в их числе оказываются даже прогулы, акты вандализма, погромные и бунтарские выступления и т.п.
В прошлом при освещении революции 1917 г. в исторической науке господствовал своеобразный «петроградоцентризм», когда основное внимание уделялось событиям в северной столице. Революционные же события в других регионах, в том числе в Москве, трактовались как что-то малозначимое, второстепенное. К сожалению, петербургские историки и сегодня полагают возможным ограничиться в исторических изысканиях масштабами своего города. В его архивах действительно можно обнаружить немало материалов для изучения рабочей истории. Кроме того, объять необъятное, конечно, невозможно. И всё-таки, если авторы сборника «Питерские рабочие…» сочли возможным не отвлекаться на формы протеста рабочих других регионов страны, то они должны были хотя бы в примечаниях отметить, что картина рабочего протеста, наблюдаемая в Петрограде, была не свойственна ни одному другому промышленному центру России. Особенно это относится к периоду революции и «военного коммунизма». Так, в конце 1917 — середине 1918 гг. в Петрограде трудовые конфликты привели не только к росту стачечной активности рабочего класса, но и к возникновению новой формы рабочей самоорганизации — собраний уполномоченных фабрик и заводов. По схожему сценарию события развивались в Туле, но в целом рабочие Центрального промышленного района России оказались менее восприимчи-вы к идее создания альтернативных Советам пролетарских организаций и активизировали свою борьбу в рамках уже существовавших структур. Результатом проходивших здесь в 1918 г. процессов стало падение влияния большевиков во многих организациях, в том числе в Советах. Большим, чем в Питере, было развитие в ЦПР таких форм протеста, как краткосрочные бунты, погромы, разграбление имущества предприятий. Свою специфику имело протестное движение рабочих Урала, который стал центром рабочего повстанчества, в том числе антибольшевистского.
В чём же причина преобладания в разных регионах страны различных форм протестного рабочего активизма? Представляется, что здесь сказывались региональные традиции рабочей самоорганизации, а также политика местных властей в рабочем вопросе. Так, в Петрограде Г.Е. Зиновьев настолько сковал свободу рабочих организаций, что иного пути, как создавать какие-то новые формы своего представительства, у рабочих, наверное, и не оставалось. В Москве же власть контролировалась большевиками-центристами во главе с Лениным, не боявшимися маневрировать и порой идти на значительные уступки. В результате конфликты в ЦПР удавалось гасить, не доводя дело до большой крови. Совсем иное дело — Урал, где доминировали левые большевики и левые эсеры, чей радикализм препятствовал любым возможным компромиссам и не оставлял протестовавшим рабочим другого выхода, как браться за оружие. В отношении этого сюжета московский сборник даёт более широкую панораму рабочего протеста. С другой стороны, если иметь в виду только протестное движение в Петрограде, то и оно даже в 1918 г. не может быть сведено исключительно к политическим выступлениям в рамках движения уполномоченных. Можно понять составителей сборника: архивные документы собраний уполномоченных раньше никогда не публиковались, это очень интересный, содержательный источник. Но отдавая им предпочтение, пожалуй, все же следовало бы во введении или комментариях сделать со-ответствующие разъяснения. Очень жаль, что в питерский сборник не вошли материалы по организованным большевистским Петросоветом беспартийным районным рабочим собраниям, где выбирались и получали наказы его депутаты. Ещё в 1918 г. были опубликованы материалы по рабочему собранию Первого городского района, но ведь аналогичные органы функционировали и в других районах. Там звучало немало критики в адрес властей, причём не только из уст представителей политической оппозиции, как на собраниях уполномоченных, но и от рядовых рабочих, в том числе настроенных пробольшевистски. Эти документы дают более широкую, а в отдельных случаях и более объективную картину рабочего протеста по сравнению с материалами движения уполномоченных. И, конечно, совсем не лишним было бы уделить больше внимания документам общезаводских собраний, которые анализирует в своей монографии С.В. Яров.
Впрочем, и московский сборник можно было бы дополнить. Авторы сконцентрировались на трудовых конфликтах, намеренно упуская из виду политическую составляющую рабочего протеста. Применительно ко времени нэпа это, может быть, и не очень искажает картину (хотя и в 1920-е гг. известны выступления рабочих по политическим мотивам), но, очевидно, следовало бы более выпукло показать политический характер некоторых протестных выступлений рабочих в период «военного коммунизма». В этом смысле оба сборника удивительно дополняют друг друга: недоговоренности одного восполняются в другом и наоборот.

П.Н. Дмитриев: Необходимая проверка выводов на региональном материале
Материалы сборников подтверждают факт глубокого раскола рабочего класса Советской России в годы революции и Гражданской войны. Вот почему порой достаточно сложно судить о позиции основной массы рабочих по организованным политическими партиями акциям, тем более, что чаще всего формулировка мнений и оценок оказывалась при этом в руках меньшевиков и правых эсеров, едва ли более беспристрастных, чем их политические оппоненты — большевики. И тот факт, что многие из них были выходцами из пролетарской среды, конечно, не может служить основанием для отождествления мнения беспартийных рабочих и политической позиции той или иной партии. К сожалению, не всегда суждения на эту тему, опубликованные на страницах сборников, точны и выверены. Впрочем, это объясняется не только упущениями в анализе документов, но и их состоянием. Нередко отчёты о митингах, собраниях и конференциях не содержат сведений о числе их участников, а без этого трудно судить, представляли ли они мнение основной массы рабочих цеха, завода, фабрики или только позицию какой-либо группы, оформленную как мнение всего коллектива.
Другим убеждением, вынесенным мною из знакомства со сборниками, является необходимость большего внимания к рабочему протесту в провинциальной России, которая представлена на их страницах бедно и фрагментарно. Поэтому, вероятно, уместно будет высказать некоторые наблюдения на региональном, удмуртском материале. Современная Удмуртия в годы революции и Гражданской войны являлась частью Вятской губ. Здесь получили развитие те же мирные формы организованного в основном правыми социалистами рабочего протеста, которые представлены в материалах сборников. Но весной-летом 1918 г., когда процесс разочарования в социалистических партиях приобрёл массовый характер, более заметной стала позиция беспартийной, хотя и политически активной части рабочих, выступавших не против Советской власти как таковой, а против «комиссародержавия». Впрочем, поддержка Советов не была фанатичной и абсолютной. При определённых условиях (например, смене власти) рабочие могли высказаться и за Учредительное Собрание, но при этом неизменно требовали сохранения в их руках фабрик и заводов.
Надо заметить, что настроения и действия рядовых рабочих отличались большой противоречивостью, нередко несли на себе отпечаток группового эгоизма, цеховой ограниченности, что заметно корректирует прежние представления о рабочей солидарности. Огромный интерес представляет позиция тех рабочих (а таких было большинство), которые отстранились от активного участия в общественно-политической жизни, замкнулись в кругу повседневных житейских забот. Многочисленность таких рабочих делала её хотя и латентным, но влиятельным фактором политической действительности, как это было, например, в Ижевске в мае 1918 г., где около 80% рабочих уклонились от участия в перевыборах городского Совета, принёсших победу правым социалистам.
Рабочие участвовали также в антибольшевистском и антисоветском движении сопротивления, наиболее яркими примерами которого считаются Ижевско-воткинский мятеж в Удмуртии и серия антибольшевистских восстаний на горных заводах Урала летом-осенью 1918 г. Вместе с тем следует отметить, что эти выступления были весьма сложны по составу участников и характеру преследуемых ими целей. Было бы нелепо игнорировать участие в них определённой, нередко весьма значительной части рабочих. Однако требует переосмысления встречающаяся в научной литературе характеристика этого движения как «рабочего повстанчества»: ведь в нём участвовали не только, а подчас и не столько рабочие, сколько выходцы из других социальных слоёв.

В.Л. Телицын: «Пролетарская» власть в борьбе с пролетариатом
Выход в свет двух сборников о рабочем активизме в первые годы Советской власти — знаковое явление для современной исторической науки. Ещё одна исследовательская лакуна заполняется публикацией источников. А ведь совсем недавно рабочая тематика была областью науки, существующей вне критики, с раз и навсегда, как казалось, утвержденными концепцией, терминологией и принципами изложения материала. Особый интерес вызывает публикация 155 документов, проливающих свет на представленную во всём своём многообразии борьбу рабочих Петрограда. Здесь протоколы и резолюции рабочих собраний, обращения к товарищам с других предприятий и к властям, справки и информационные сводки властных структур, материалы комиссий по изучению истории профсоюзного движения и т.д. Подобная мозаика даёт возможность сопоставить публикуемые документы, исходящие из различных источников, выявить противоречия и точки соприкосновения интересов противоборствующих сторон.
Центральная тема сборника — процесс самоорганизации рабочих, вылившийся в создание объединяющих и координирующих их действия структур. В первые послереволюционные годы такую задачу пытались решить Союз защиты Учредительного Собрания (СЗУС) и Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов Петрограда (ЧСУФЗП). Именно в этих структурах, выдвигавших не только экономические, но и политические лозунги, большевики усмотрели наибольшую для себя опасность. Но публикуемые источники говорят и о том, что ни та, ни другая организация и не смогла бы взять на себя общее руководство рабочим движением. Идея Учредительного Собрания изжила себя уже в начале 1918 г., демократические же принципы, которых стремились придерживаться лидеры ЧСУФЗП, оказались бесперспективными в деле превращения отдельных рабочих групп в боевую партию. Да и сами рабочие, судя по всему, сторонились вооружённой борьбы: забастовки, петиции, демонстрации, митинги — вот, пожалуй, и весь набор средств противодействия большевистской власти, который они готовы были исполь-зовать. Власть, в свою очередь, не церемонилась в выборе средств подавления рабочего движения: откровенный террор отодвинул на задний план агитацию и пропаганду. Читатель сборника, конечно, обратит внимание и на решение властей применять по отношению к рабочим расстрелы за торговлю. С партийных руководителей (в частности, с Г.Е. Зиновьева), таким образом, слетают последние «покровы» борцов за социальную справедливость.
Лишь новая экономическая политика, как демонстрируют документы, смогла несколько повысить жизненный уровень рабочих (да и в этом была заслуга скорее частника, чем государства). Вместе с тем годом самых массовых забастовок стал 1922 г. Почему? Рабочий не знал тогда, что и думать. С одной стороны, снимались препоны со всего, что было запрещено в 1917-1920 гг.: с торговли, товарно-денежных отношений, возможности выбирать наиболее приемлемое место работы. С другой — большинство рабочих считало, что плодами нэпа воспользуются в первую очередь «недобитые бывшие», якобы стремившиеся превратить Советскую Россию в капиталистическое государство. И в такой позиции, думается, следует видеть не столько заслугу большевистской пропаганды, сколько продукт эволюции пролетарской ментальности. Новая волна забастовок также была подавлена с помощью разнообразных и многочисленных репрессий: для властей, на мой взгляд, более важным, чем удовлетворение нужд рабочего класса, оказалось в то время существование нэпманов, благодаря которым удалось несколько снизить социальную напряжённость в обществе, получить передышку и подготовиться к очередной «атаке на капитал». Сборники документов — это, пожалуй, самый сложный для восприятия научный жанр, но вместе с тем и самый захватывающий, поскольку он заставляет обращать внимание на каждое слово текста. Язык порой безымянных авторов документов позволяет не только размышлять над дискутируемыми ныне проблемами «военного коммунизма» и нэпа, но и по-настоящему «погружаться» в особенности образа жизни, в психологию и мировоззрение людей того времени.

АЛ. Литвин: О формах и содержании рабочего протеста
Длительное время в советской историографии отрицалось, замалчивалось, либо трактовалось как «враждебное» любое проявление недовольства рабочих «своей» властью. Я помню, какие цензурные и прочие препятствия пришлось преодолеть моему учителю Л.М. Спирину, чтобы в своих книгах о Гражданской войне указать на дивизию из числа ижевско-воткинских рабочих, воевавших под Красным знаменем на стороне Колчака. Отдельные случаи участия рабочих в выступлениях против большевистских властей освещены в недавно опубликованных документальных сборниках о деятельности меньшевиков в конце 1917-1920 гг. и левых эсеров в 1917-1918 гг. Но после выхода в свет двух изданий о рабочем протесте не только в годы Гражданской войны, но и в течение всех 1920-х гг. историки получили гораздо более полное представление об этом явлении, причём оказалось, что многие пролетарии были недовольны «своей» властью и выступали против неё с экономическими и политическими требованиями.
Значительная часть документов, опубликованных в сборнике «Питерские рабочие…», посвящена деятельности созданного меньшевиками и эсерами в 1918 г. Чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов г. Петрограда. Об этой оппозиционной большевикам рабочей организации в своё время уже говорилось (см.: Независимое рабочее движение в 1918 году. Документы и материалы / Редактор-составитель М.С. Бернштам. Париж, 1981). Однако её история отражена в историографии достаточно противоречиво и без издания источников, разумеется, изучена быть не может (подробнее см.: Ненароков А.П., Павлов Д.Б. Движение рабочих уполномоченных 1918-1921 гг.: проблемы изучения // Политические партии России. Страницы истории. М., 2000. С. 284-295). Известно, что весной 1918 г. Собрание объединяло 2/3 находившихся тогда в городе рабочих (более 70 предприятий, около 100 тыс. человек). Вместе с тем интересной задачей было бы выявить динамику развития этой организации и эволюцию форм развивавшегося в её рамках рабочего протеста.
С 1922 г., после политического процесса над лидерами правых эсеров, легальная деятель-ность оппозиционных партий была запрещена. Однако борьба рабочих за независимость профсоюзов, за право на забастовки и свободу слова продолжалась. Документы сборника позволили В.Ю. Черняеву прийти к заключению, что к середине 1930-х гг. независимое рабочее движение в Ленинграде, как и во всей стране, было надолго подавлено. Думается, что этот вывод излишне категоричен, поскольку изменение форм проявления рабочего недовольства не означало его полного подавления.
Сборник «Питерские рабочие…» основан на выявлении и публикации документов из четырёх петербургских архивов. Это «самоограничение» позволяет надеяться, что в дальнейшем будут использованы и другие архивохранилища, прежде всего РГАСПИ, ГА РФ, ЦА ФСБ РФ, где также находятся документы по данной теме.

Л.Н. Бехтерева: Уникальность первого послереволюционного десятилетия
Подготовленные в рамках международного научного проекта тематические сборники, пожалуй, первый опыт выявления, анализа и обобщения документальных материалов, отражающих сущность производственных и общественных отношений в уникальное послереволюционное десятилетие, когда «старая» российская традиция сосуществовала с элементами нарождавшегося нового в политике, экономике и быте людей. В результате, как справедливо отмечает У. Розенберг (Трудовые конфликты…, с. 13), к причинам рабочего протеста, зафиксированным фабричной инспекцией ещё в 1895-1916 гг. (низкая зарплата, плохие условия труда, найма и увольнений), добавлялись обстоятельства, обусловленные волокитой, нарастающей бюрократизацией управления промышленностью и политическими ошибками советской системы. Важно отметить и другую сторону опубликованных документов: в них в полной мере проявились обыденная психология, мировоззрение, ценностные ориентации рабочих.
Вместе с тем широко используемые в сборниках в качестве информативных источников документы РКП(б) — ВКП(б), охранительных органов ВЧК — ОГПУ, несмотря на их несомненную ценность (в отдельных случаях они содержат уникальные данные), имеют весьма специфический характер из-за субъективности оценок, обусловленных политической конъюнктурой, и требуют критического подхода.
Хотя географические рамки первого сборника, как отмечается в предисловии к нему, определяются территорией бывшей Российской империи, к сожалению, авторы обошли вниманием весьма интересные и информативные материалы, характеризующие забастовочное движение в регионах с населением, традиционно придерживавшимся протестной ориентации. В частности, вне их поля зрения остались мятежные Ижевский и Боткинский заводы. Как известно, с начала 1920-х гг. началось возвращение туда из Сибири рабочих, служивших в армии Колчака. В конце 1928 г. только на Ижевских заводах числилось 4 243 человека, которые в годы Гражданской войны воевали в белогвардейских отрядах. Лишившись прежнего положения в обществе, они были настроены по отношению к новой власти особенно непримиримо и использовали для выражения своего недовольства все возможные поводы, в том числе производственные конфликты. В отложившихся в центральных и местных архивах оперативных сводках ОГПУ до 1925 г. включительно зафиксированы события, свидетельствующие о реальном существовании здесь организован-ной оппозиции. Именно это обстоятельство оказало в дальнейшем существенное влияние на развитие политической ситуации в регионе и определило отношение центральной власти к новому государственному образованию — Вотской автономной области, выражавшееся в жёстком контроле над ней.
Хотелось бы увидеть на страницах сборников и анализ такого принявшего широкий размах в 1920-е гг. явления, как «спецеедство». Обычно оцениваемое в современной научной и публицистической литературе как своеобразный «антиинтеллектуализм», оно было, на мой взгляд, чисто советским явлением с ярко выраженной политической окраской. Высококвалифицированные специалисты заводов и фабрик и члены администрации в большинстве своём являлись выходцами из так называемых буржуазных и мелкобуржуазных слоёв. Понятно, что значительной части малограмотных рабочих казалось логичным обвинять «спецов» во всех производственных трудностях. Отчасти подобное поведение объяснялось и тем, что именно с действиями специалистов рабочие связывали пересмотр норм выработки, интенсификацию производства, ужесточение трудовой дисциплины. Так, несовершенная система расценок и норм, различные производственные реорганизации создавали почву для роста недоверия, а порой и открытой враждебности к «спецам», позднее в полной мере использованных властью.
И последнее соображение. Думается, необходимо провести чёткую дифференциацию участников забастовочного движения в период введения хозрасчета и других мер материального стимулирования, когда резко усилилась нетерпимость квалифицированных рабочих, заинтересованных в результатах труда, к нарушениям трудовой дисциплины, необоснованному отказу от полной оплаты проделанной работы, бесхозяйственности на производстве. На собраниях и митингах часто подвергался критике за недостаточное внимание к усовершенствованию производства и улучшению условий труда административно-технический персонал. Не замыкаясь только на хозяйственных проблемах, эти рабочие могли выражать недовольство, например, сокращением количества школ, недостаточным благоустройством города и т.п. Причиной конфликтов становилась и налоговая политика, затрагивавшая интересы рабочих-собственников. Поводом же для выступлений неквалифицированных рабочих служили главным образом низкие тарифные ставки при высоких нормах выработки, существовавшая разница в оплате труда, материальная необеспеченность, плохие жилищные условия. Их недовольство усиливали также предполагаемые сокращения штатов и угроза безработицы.

К.И. Веришко О.И. Горелов: Отделить зерна от плевел
Как часто случается, именно нынешние российские проблемы, в частности многочисленные трудовые конфликты на производстве, вызывают обостренный интерес исследователей к обсуждаемой проблеме. Можно перечислить немало публикаций на эту тему, однако только в некоторых работах проводятся аналогии между сегодняшними забастовками и забастовками в период «военного коммунизма» и новой экономической политики (См.: Забастовки. Зарубежный и отечественный опыт. М., 1998; Ф е д у л и н А.А. Становление и развитие системы социального партнёрства в России. М., 1999). Исследование собственного опыта разрешения социально-трудовых конфликтов осложняется тем, что проблема эта оказалась очередным «белым пятном» в отечественной историографии. В этом контексте проделанная авторами сборников работа заслуживает самой высокой оценки. В положительных рецензиях на обсуждаемые книги, как нам кажется, недостатка не будет, поэтому позволим себе тезисно остановиться на некоторых ещё не решенных проблемах и возможных путях дальнейшей разработки темы. При этом наше внимание будет сосредоточено преимущественно на сборнике «Трудовые конфликты…».
Несколько слов о его названии. Речь, видимо, должна идти не о трудовых, а о социально-трудовых конфликтах. В противном случае авторы книги должны были бы рассматривать и индивидуальные трудовые споры. Вместе с тем они совершенно справедливо включают в круг исследуемых феноменов не только собственно забастовки, но и «волынки», собрания, демонстрации и митинги, коллективные жалобы и обращения в суд, локауты. На разных этапах отечественной истории на первый план выходили различные формы «обратной связи» во взаимоотношениях власти и рабочих. Так, протестные настроения в 1918 г. сфокусировались на движении уполномоченных. 1970-е гг. могут показаться относительно бесконфликтными, если не обратить внимания на ещё не получившую названия форму протеста под «лозунгом» «где бы ни работать, лишь бы не работать». В число подобных феноменов, без которых не будет полной картина нэповской эпохи, следует, на наш взгляд, включить и аналогичные, хотя, может быть, не столь ярко выраженные проявления недовольства рабочих.
С другой стороны, правомерно ли считать, как это делают авторы книги, все исследуемые ими явления формами «рабочего активизма», каналами открытого или закамуфлированного протеста? Не копируется ли при этом схема, по которой долгое время изучалась дооктябрьская история забастовок в России? На самом деле далеко не все конфликты на производстве могут быть описаны формулами «рабочие отстаивают свои права» или «власть ущемляет права рабочих». Наиболее наглядным подтверждением этого являются многие конфликты на концессионных предприятиях в 1920-е гг. Не имея реальной защиты со стороны закона, оставаясь один на один с рабочими, которые, как и общество целом, отнюдь не считали предпринимателей партнёрами, концессионеры в конечном разорялись и сворачивали свою деятельность.
Никак не могут, на наш взгляд, быть отнесены к категории позитивных форм «рабочего активизма» факты отлынивания от работы, пьянства на рабочем месте, растрат общественных денег и средств предприятия. Необходимо отдавать себе отчёт в том, что в таких случаях мы имеем дело не с «рабочим активизмом», а с не самыми симпатичными проявлениями реального облика российского рабочего. Нет оснований считать «протестными формами» активности и забастовки, вызванные злоупотреблениями начальства и тому подобными конкретными причинами, на искоренение которых ориентировались и власть, и профсоюзы. В таких случаях рабочие выступали союзниками власти в решении организационно-хозяйственных задач. В ряде случаев (правда, они касались частнокапиталистических предприятий) сами профсоюзы выступали руководителями стачек. Не надо забывать, что забастовки в СССР были официально разрешены с 1923 г., тогда как, скажем, в США — только с 1932 г. В этом смысле необходимо внимательнейшим образом попытаться отделить зерна от плевел, за фактами забастовок увидеть не только недостатки существовавшего строя, но и позитивные элементы по существу первого в истории России (а на тот момент и в мире) опыта построения и регулирования системы взаимоотношений в сфере труда. Совершенно неразработанным, с точки зрения сегодняшней практики, остаётся вопрос об экономической целесообразности каждой конкретной забастовки и «границах возможных требований» рабочих. На Западе существуют методики подобных расчётов и практика их применения (см.: Д о л а н Э.Дж., Линдсей Д. Рынок: микроэкономическая модель. СПб., 1992. С. 429-432). В историческом плане такой анализ забастовок в России также никогда, насколько нам известно, не проводился. Между тем только соотнесение требований протестующей стороны с рядом объективных экономических факторов даёт ключ к адекватной оценке забастовки.
В целом изучение проблемы социально-трудовых конфликтов в 1920-е гг. может идти в двух направлениях: обобщения статистических сведений различных ведомств о забастовках и составления базы данных путём сбора сведений об отдельных забастовках. В обсуждаемой книге представлены оба направления. Второе из них — более трудоемкое, требующее времени, составления специальной программы и координации усилий исследователей в различных регионах страны. Это — перспективная задача. Гораздо более доступный на сегодняшний день путь — обобщение уже имеющихся статистических сведений. Наибольший интерес в этом отношении представляют не открытые данные, а сводки ОГПУ и Информационного отдела ЦК РКП(б)-ВКП(б). Эти документы в последнее время стали доступны исследователям (см.: Измозик B.C. Глаза и уши режима. (Государственный политический контроль за населением Советской России в 1918-1928 годах). СПб., 1995). В обсуждаемой книге они использованы явно недостаточно. В этом отношении хорошим дополнением к ней является исследование А. Поспеловского «Стачки в годы нэпа» (PospielovskyA. Strikes During NEP // Revolutionary Russia. 1997. №1), где содержатся состав-ленные на основе сводок ОГПУ графики и таблицы, характеризующие динамику стачечной активности в годы нэпа, прослеживается изменение характера стачек на протяжении этих лет, активность различных профессиональных групп рабочих. Автор приходит к выводу, что в период с 1925 по 1928 г. в забастовках участвовали лишь около 3% индустриальных рабочих. К сожалению, исследователь не приводит исходных данных ОГПУ, поэтому продолжением работы в этом направлении стала бы публикация комплекса уже выявленных сводок. При этом неизбежно возникнет вопрос о сопоставимости цифр, собранных разными ведомствами. Сведения ОГПУ, например, в целом соответствуют данным из справки Информотдела ЦК РКП(б) «О работе профсоюзов» (август 1925 г.), однако сильно отличаются от официальной профсоюзной статистики, приводимой и в обсуждаемой книге. Так, за 1925 г., по данным профсоюзов, произошло 196 забастовок, а по данным ОГПУ — 420. За 1926 г. их было соответственно 337 и 841, за 1927 г. — 396 и 981 (Роsрiеlоvskу A. Op. cit. Р. 7, 9; РГАСПИ, ф. 17, оп. 86; Трудовые конфликты…, с. 23).
Одна из серьёзных проблем, исследование которой только начинается, — взаимоотношения различных отрядов рабочего класса. На опасность образования двух слоёв в его среде указывали М.П. Томский на VII Всесоюзном съезде профсоюзов (Томский М. Наши достижения и недостатки. М., 1927. С. 7). В последние годы нэпа конфликт «старых» и «новых» рабочих (вчерашних крестьян) резко усилился, что отразилось и в социально-трудовых конфликтах. Анализ этой проблемы может оказаться чрезвычайно важным для понимания последнего периода нэпа.
Работа, начатая коллективом авторов обсуждаемой книги, несомненно, должна быть про-должена. Но очевидно также и то, что разработка темы «кустарными» методами не принесёт должного результата. Нужны создание единой методики сбора и анализа сведений, кооперация исследователей, широкое вовлечение в работу представителей региональных научных центров. Думается, назрела и необходимость организации специального совета или постоянной рабочей группы по данной проблеме, которые наметили бы план исследований на долгосрочную перспективу и взяли бы на себя всю координацию работы.

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории История России Рабочий активизм в послереволюционной России