Багира

Понедельник, 12 18th

Последнее обновлениеВс, 17 Дек 2017 2pm

Тайны истории на Дзене — Дзен-канал «Тайны истории»
Тайны истории в Telegam — Телеграмм-канал «Тайны истории»

Книга американского историка Уильяма Ширера «Взлёт и падение третьего рейха» стала обязательным чтением для всех на Западе, кто интересуется историей второй мировой войны. У. Ширер был одними из первых и немногих авторов, получивших доступ к архивам нацистского министерства иностранных дел, захваченным в конце войны американцами. Мы публикуем в этом номере журнала отрывок из книги, посвящённый ходу советско-германских переговоров и заключению договора о ненападении 23 августа 1939 года.

Роковое лето

Журнал: Журнал Родина №7, июль 1998 года
Автор: Уильям Ширер

Фото: пакт Риббентропа-МолотоваЭтот договор, события, предшествовавшие ему и за ним последовавшие, без преувеличения, приковывают сегодня внимание многих — достаточно обратиться к читательской почте, вспомнить вопросы, которые задают телезрители на встречах сучеными и журналистами. Съезд народных депутатов СССР, образовав Комиссию по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года, подтвердил политическую актуальность событий полувековой давности. Нужно полагать, её работа даст полную и объективную картину, сотрёт все «белые пятна» истории этого периода, включая судьбу «секретного протокола», текст которого пока не найден в оригинале, но который, судя по развитию событий до начала Великой Отечественной войны и по многим косвенным свидетельствам, был подписан вместе с договором.
Предлагаемая публикация интересна прежде всего неизвестными нашему читателю документами, в изобилии цитируемыми автором. Что касается его оценок, то У. Ширер обозначил большинство высказывавшихся у нас точек зрения. Он считает, что заключение договора 1939 года было крупнейшим внешнеполитическим промахом Сталина, вызвавшим катастрофические последствия для мира. Одновременно Ширер не согласен с морализаторским подходом к теме, с эмоциональными характеристиками, односторонне применяемыми только к СССР. С его точки зрения, политика основных западноевропейских стран «умиротворения» фашистского агрессора, подталкивания его на Восток — просчёт почти такого же масштаба.
Книга У. Ширера, разумеется, ничуть не исчерпывает тему, и, публикуя этот отрывок, наш журнал предлагает продолжить дискуссию, уже начатую советскими историками.
И ещё: эта публикация делает более очевидной необходимость открыть советские архивы. В августе этого года исполняется 50 лет со дня, когда В.М. Молотов и И. Риббентроп поставили свои подписи под договором.
Настала пора сделать достоянием гласности все архивные источники МИД СССР, без которых полная правда о событиях не может быть восстановлена.

***

Трудно точно определить, когда в Берлине и Москве были сделаны первые шаги к установлению понимания между нацистской Германией и Советским Союзом, которые привели к таким огромным последствиям для всего мира. Одна из первых попыток относится к октябрю 1938 года, через четыре дня после Мюнхена, когда советник посольства Германии в Москве информировал Берлин, что Сталин извлечет определённые выводы из мюнхенского урегулирования, от участия в котором Советский Союз исключили, и, возможно, станет более позитивно относиться к Германии. Дипломат решительно высказался за «более широкое» экономическое сотрудничество. В конце октября германский посол в Москве Фридрих Вернер граф фон дер Шуленбург известил министерство иностранных дел, что он «намерен в ближайшем будущем обратиться к Председателю Совета Народных Комиссаров СССР Молотову в попытке достичь урегулирования вопросов, осложняющих германо-советские отношения». Посол едва ли мог самостоятельно задумать такую инициативу ввиду крайне враждебного отношения Гитлера к Москве. Намёк он, видимо, получил из Берлина.
Об этом, в частности, свидетельствуют захваченные архивы министерства иностранных дел Германии. Первым шагом, по мнению немцев, должно было стать улучшение торговых отношений между двумя странами. Советско-германское экономическое соглашение истекало в конце года, и немецкие документы подробно освещают неровный ход переговоров о его возобновлении. Переговоры велись в течение нескольких недель, но к февралю 1937 года они фактически зашли в тупик. Хотя Германия жаждала получить сырьевые материалы из России и Геринг постоянно настаивал на этом, рейх просто был не в состоянии поставить взамен требовавшиеся Советскому Союзу товары.
16 апреля Геринг на встрече с Муссолини в Риме привлёк внимание дуче к последней речи Сталина на XVIII съезде ВКП(б) в Москве. На Геринга заметное впечатление произвело высказывание советского диктатора, что русские «не позволят капиталистическим державам использовать себя как пушечное мясо». Он заявил, что поставит перед фюрером вопрос относительно возможности осторожного зондажа России… с целью сближения.
Это был радикальный поворот в политике стран оси, который, несомненно, привёл бы в удивление Чемберлена, узнай он об этом, равно как и наркоминдела СССР Литвинова.
4 мая на последней странице советских газет в разделе «Хроника» было опубликовано краткое сообщение: «М.М. Литвинов освобождён от обязанностей Народного Комиссара Иностранных Дел согласно его просьбы». Он был заменён Вячеславом Молотовым, Председателем Совета Народных Комиссаров СССР.
Значение неожиданного смещения Литвинова было очевидно всем. Оно означало резкий поворот советской внешней политики. Литвинов был активным сторонником политики коллективной безопасности, укрепления влияния Лиги Наций, обеспечения безопасности Советского Союза против нацистской Германии путём создания военного союза с Великобританией и Францией. Колебания Чемберлена в отношении такого союза оказались роковыми для советского комиссара иностранных дел. По мнению Сталина, а его мнение было единственным, имевшим вес в Москве, проводимая Литвиновым политика потерпела неудачу. Более того, она грозила втянуть Советский Союз в войну с Германией, в которой западные демократии вполне могли, ухитрившись, избежать участия. Тот факт, что Литвинов, еврей, был заменён Молотовым, который, как подчеркнуло в своей депеше германское посольство в Москве, не был евреем, должен был произвести определённое впечатление в высших нацистских эшелонах.
20 мая германский посол фон Шуленбург имел длинную беседу с Молотовым. Новый комиссар иностранных дел был «настроен весьма дружелюбно» и сообщил немецкому дипломату, что экономические переговоры между двумя странами могут быть возобновлены, если для них будет создана необходимая политическая основа. Когда Шуленбург спросил, что имеется в виду под «политической основой», русский наркоминдел ответил, что об этом следует подумать обоим правительствам. Все попытки посла втянуть осторожного наркома иностранных дел в дальнейшее обсуждение ничего не дали. «Он известен, — сообщил Шуленбург в Берлин, — своим упрямством».
Гитлер, решивший напасть на Польшу 1 сентября, не мог позволить себе сидеть сложа руки. Примерно 25 мая статс-секретаря МИД Германии Вайцзекера и заведующего договорно-правовым отделом министерства иностранных дел Фридриха Гауса вызвали в загородную виллу Риббентропа в Зонненберге и, согласно показаниям Гауса на Нюрнбергском процессе, им сообщили, что фюрер хочет «установить более терпимые отношения между Германией и Советским Союзом». Риббентроп набросал проект указаний фон Шуленбургу, подробно излагавший новую линию, которую посол должен был обсудить с Молотовым, добившись встречи с ним «как можно скорее». Этот проект находится среди захваченных документов МИД Германии.
Судя по примечанию на документе, он был показан Гитлеру 26 мая. Это весьма примечательный документ. Он раскрывает, что к этому времени германское министерство иностранных дел было уверено: англо-русские переговоры будут успешно завершены, если Германия не вмешается решительным образом. Риббентроп поэтому предлагал Шуленбургу заявить Молотову следующее:
«Между Германией и Советской Россией не существует реального столкновения интересов в международных делах… Пришло время рассмотреть оздоровление и нормализацию германо-советских отношений… Итало-германский союз не направлен против Советского Союза1. Он направлен исключительно против англо-французской коалиции…
Если вопреки нашим желаниям начнутся военные действия с Польшей, мы твёрдо убеждены, что даже это никак не должно привести к столкновению интересов с Советской Россией. Мы даже можем пойти гораздо дальше и заявить, что при решении германо-польского вопроса — в какой бы форме это ни произошло, — мы учтём русские интересы, насколько это возможно».
Затем Шуленбургу следовало подчеркнуть опасность для России союза с Великобританией.
________
1 Речь идёт о подписанном 22 мая в Берлине так называемом «Стальном пакте» — германо-итальянском военном договоре. — Прим. переводчика.

«Мы не можем понять, что может реально побуждать Советский Союз активно участвовать в английской политической игре окружения (Германии. — Прим. перев.) …Это означало бы принятие на себя Россией одностороннего обязательства без какого-либо действительно ценного ответного английского обязательства…».
Шуленбург также должен был подчеркнуть, что Германия не имеет «агрессивных намерений» против России. И, наконец, ему поручалось сообщить Молотову, что Германия готова обсудить с Советским Союзом не только экономические вопросы, но и «возвращение к нормальным политическим отношениям».
Гитлер счёл, что проект идёт слишком далеко, и приказал задержать его. По словам Гауса, на фюрера произвело впечатление оптимистическое заявление Чемберлена 24 мая, когда английский премьер-министр сообщил палате общин, что в результате новых английских предложений он надеется на возможность достижения широкого соглашения с Россией «в скором времени». Гитлер боялся нарваться на отказ. Он не отказался от идеи «сближения» с Москвой, но решил, что пока лучше будет придерживаться более осторожного подхода.
Захваченные официальные немецкие документы подтверждают эти колебания фюрера. Подготовленные Риббентропом указания послу, которые были показаны Гитлеру 26 мая, так и не были отправлены. Гитлер отменил их. В тот же вечер Вайцзекер направил Шуленбургу радиограмму, в которой рекомендовал придерживаться «позиции полной сдержанности — вы лично не должны предпринимать никаких шагов до следующего указания».
Эта шифровка и письмо, которое статс-секретарь МИД Германии написал Шуленбургу, но задержал отправку до 30 мая, наглядно показывают замешательство в Берлине. В своём письме Вайцзекер сообщал, что в Берлине полагают, что англо-советское соглашение «будет не так легко предотвратить» и что Германия колеблется предпринять решительную попытку помешать этому из-за опасения вызвать в Москве «взрыв язвительного татарского хохота».
Несмотря на осторожность, вечером 30 мая Вайцзекер отправил срочную криптограмму Шуленбургу в Москву: «Вопреки планируемой до этого момента тактике мы сейчас в конце концов решили установить определённый контакт с Советским Союзом».
На протяжении всего июня в Москве между германским посольством и народным комиссаром внешней торговли А. Микояном велись предварительные переговоры о новом торговом соглашении.
Советское правительство по-прежнему с большим подозрением относилось к Берлину. Как сообщил 27 июня Шуленбург, Кремль полагает, что немцы, добиваясь торгового соглашения, хотят сорвать переговоры русских с Англией и Францией. «Они опасаются, — радировал он в Берлин, — что как только мы этого добьёмся, мы можем завести переговоры в тупик».
28 июня Шуленбург имел длинную беседу с Молотовым, которая, согласно его донесению в Берлин, протекала «в дружественной обстановке». Тем не менее, когда немецкий посол положительно отозвался о договорах о ненападении, которые Германия заключила с Прибалтийскими республиками1, советский наркоминдел ехидно заметил, что «должен усомниться в надёжности таких договоров, после того что происходит с Польшей».
Шуленбург был одним из уцелевших приверженцев старой школы Секта, Малтазана и Брокдорф-Рантцау, которая стремилась к сотрудничеству с Советской Россией после 1919 года и установила его в Рапалло. Как свидетельствуют его отчёты и телеграммы в 1939 году, он искренне пытался восстановить тесные отношения.
Внезапно 29 июня Гитлер приказал прервать переговоры с русскими, в том числе и по экономическим вопросам.
Немецкие секретные документы не содержат никаких сведений, объясняющих эту внезапную перемену настроения Гитлера.
Неровный ход англо-французских переговоров с Советским Союзом едва ли мог настолько обескуражить Гитлера, чтобы привести его к этому решению. Он знал из депеш германского посольства в Москве, что Россия и западные державы зашли в тупик в вопросе предоставления гарантий Польше, Румынии и Прибалтийским государствам. Польша и Румыния решительно отказывались разрешить проход советских войск через их территории, чтобы встретить нападение Германии. Латвия, Эстония и Финляндия также упорно не соглашались принимать советские гарантии — позиция, которую поощряла Германия, открыто грозя им карами, если их решимость ослабнет.
________
1 Стремясь упредить предоставление Англией — Францией — Россией гарантий Латвии и Эстонии, граничивших с Советским Союзом, Германия спешно подписала пакты о ненападении с этими Прибалтийскими республиками 7 июня 1939 года. — Прим. автора.

Стремясь найти выход из тупика, Молотов предложил в начале июня, чтобы Великобритания прислала в Москву на переговоры министра иностранных дел. Однако лорд Галифакс отказался поехать. Вместо него англичане решили послать второстепенного чиновника Форин Офиса Стрэнга, которого мало кто знал в Англии и за её пределами. Русские восприняли это как свидетельство того, что Чемберлен по-прежнему не относился всерьёз к созданию союза против Гитлера.
18 июня советский торговый представитель в Берлине Е. Бабарин посетил Юлиуса Шнурре в министерстве иностранных дел и сообщил ему о желании России расширить и оживить советско-германские экономические отношения. Он передал памятную записку по вопросу о торговом договоре и заявил, что если существующие разногласия между сторонами буду! устранены, он уполномочен его подписать. 22 июля советская пресса сообщила, что в Берлине возобновились советско-германские торговые переговоры.
Через четыре дня в Берлине Шнурре по указанию Риббентропа пригласил на обед в фешенебельный берлинский ресторан советского поверенного в делах Астахова и Бабарина, чтобы выяснить их взгляды.
В секретном отчёте о встрече Шнурре писал, что «русские оживлённо и с интересом говорили о политических и экономических проблемах, представляющих для нас интерес».
Астахов при полном одобрении Бабарина заявил, что улучшение советско-германских политических отношений отвечает жизненно важным интересам обеих стран В Москве, сказал он, никогда полностью не понимали, почему нацистская Германия столь враждебно относится к Советскому Союзу. Немецкий дипломат, в свою очередь, объяснил, что «германская политика на Востоке сейчас пошла совершенно другим курсом».
«С нашей стороны не может быть вопроса об угрозе Советскому Союзу. Наши цели лежат в совершенно другом направлении… Немецкая политика нацелена против Британии… Я могу представить себе далеко идущее урегулирование взаимных интересов с должным учётом важных русских проблем.
Однако эта возможность будет закрыта, как только Советский Союз вступит в союз с Британией против Германии. Сейчас подходящее время для понимания между Германией и Советским Союзом, но оно не будет более таким после заключения договора с Лондоном. На мой взгляд, от Балтийского до Чёрного моря и на Дальнем Востоке не существует спорных проблем (между Германией и Россией). Кроме того, несмотря на все разногласия в наших взглядах на жизнь, имеется одна общая черта в идеологии Германии, Италии и Советского Союза: оппозиция к капиталистическим демократиям Запада».
Так поздно вечером 26 июля была предпринята первая серьёзная немецкая попытка достичь договорённости с Советской Россией. Астахов обещал Шнурре, что немедленно сообщит о беседе Молотову. На Вильгельмштрассе (местонахождение министерства иностранных дел) с нетерпением ожидали, какова будет реакция советской столицы. Через три дня, 29 июля, Вайцзекер направил диппочтой секретное послание Шуленбургу в Москву.
«Нам было бы важно узнать, какой отклик вызвали в Москве соображения, высказанные Астахову и Бабари-ну. Если у вас будет возможность организовать ещё одну беседу с Молотовым, прозондируйте его в подобном же духе…».
Двумя днями позже, 31 июля, статс-секретарь послал «срочную» телеграмму Шуленбургу: «В связи с нашим посланием от 29 июля, прибывающим в Москву диппочтой сегодня: Сообщите телеграммой дату и время вашей следующей встречи с Молотовым, как только она будет назначена. Мы очень надеемся на скорую встречу».
Впервые в исходящие из Берлина депеши вкралась нотка срочности.
У Берлина имелись веские основания для спешки: 23 июля Франция и Великобритания наконец-то дали согласие на советское предложение о немедленном проведении военно-штабных переговоров для выработки военной конвенции, которая конкретно определит, как три государства будут вести борьбу против гитлеровских армий.
Однако пока английские и французские штабные офицеры ожидали тихоходного торгово-пассажирского судна, чтобы отплыть в Ленинград, немцы действовали быстро. 3 августа был критическим днём для Берлина и Москвы.
В этот день Риббентроп, обычно доверявший ведение телеграфной переписки статс-секретарю Вайцзекеру, отправил срочную шифрограмму Шуленбургу в Москву за своей подписью.
«Вчера у меня состоялась длительная беседа с Астаховым…
Я выразил желание германской стороны о перестройке германо-советских отношений и заявил, что на всем протяжении от Балтийского до Чёрного моря нет вопросов, которые нельзя разрешить к нашему взаимному удовлетворению. В ответ на пожелание Астахова о более конкретном обсуждении упомянутых вопросов… я заявил о своей готовности к таким беседам, если Советское правительство сообщит мне через Астахова, что оно также хочет подвести под германо-советские отношения новую и позитивную основу».
Советский наркоминдел в этот же вечер лично изложил свои соображения Шуленбургу в Москве. Посол в длинной депеше сообщил, что в беседе, длившейся более часа, Молотов «отказался от обычной сдержанности и казался необычно откровенным». Похоже, что так оно и было. Ибо после того, как Шуленбург повторил мнение Германии, что между двумя странами «на всем протяжении от Балтийского до Чёрного моря» не существует разногласий, и подтвердил немецкое желание «достичь соглашения», непреклонный русский комиссар перечислил примеры враждебных акций рейха против Советского Союза: антикоминтер-новский пакт, поддержка Японии против России и Мюнхенское соглашение.
«Как, — спросил Молотов, — можно примирить эти три момента с новыми немецкими заверениями? Доказательства перемены позиции германского правительства пока что по-прежнему отсутствуют».
Шуленбург, видимо, был несколько обескуражен. «Моё общее впечатление (сообщил он в Берлин), что Советское правительство в настоящее время преисполнено решимости заключить соглашение с Британией и Францией».
11 августа итальянский министр иностранных дел Чиано вёл переговоры с Риббентропом в поместье последнего около Зальцбурга. Риббентроп сообщил своему гостю, что решение напасть на Польшу неумолимо.
«Итак, Риббентроп, — поинтересовался Чиано, — что вы хотите? Коридор или Данциг?». «Нет, больше мы этого не хотим, — ответил Риббентроп, глядя на него холодными оловянными глазами. — Мы хотим войны!».
В ходе двух встреч Чиано с Гитлером в Оберзальцберге 12 и 13 августа фюрер повторил, что Франция и Англия воевать не будут. «Я лично, — заявил Гитлер, — абсолютно убеждён, что западные демократии в последний момент отшатнутся от развязывания общей войны». На это Чиано ответил, что «он надеется, что фюрер окажется прав, но не верит в это».
Чиано попытался выяснить время нападения на Польшу. Гитлер ответил: «До конца августа, самое позднее». Хотя потребуется всего две недели, объяснил он, для разгрома Польши, «окончательная ликвидация» потребует ещё две-три недели — поразительно точный прогноз, как потом оказалось.
Но Италия в тот момент меньше всего интересовала Гитлера. Его мысли были прикованы к России. В конце встречи с Чиано 12 августа фюреру, как указывается в немецком отчёте о встрече, передали «телеграмму из Москвы». Беседа была прервана на несколько минут, пока Гитлер и Риббентроп знакомились с её содержанием.
Затем Гитлер обратился к Чиано: «Русские согласились на поездку в Москву немецкого политического представителя».
Происхождение этой телеграммы из Москвы сомнительное. Никакой такой телеграммы, исходящей из советской столицы, в германских архивах обнаружить не удалось.
Возможно, основанием для неё послужило переданное по телетайпу в Оберзальцберг 12 августа сообщение с Вильгельмштрассе об итогах встречи советского поверенного в делах с Шнурре в Берлине. Астахов сообщил министерству иностранных дел, что Молотов готов теперь обсудить поднятые немцами вопросы, включая Польшу и другие политические проблемы. Советское правительство предлагает в качестве места переговоров Москву. Астахов разъяснил, что спешки быть не должно. Он подчеркнул, как писал Шнурре в своём отчёте, который, по-видимому, был срочно послан в Оберзальцберг, «что основной акцент в полученных им от Молотова указаниях сделан на слове «постепенно»… Переговоры могут проводиться только постепенно».
Но Адольфа Гитлера не устраивали «постепенные» переговоры с Россией. Как он только что сообщил потрясённому Чиано, он назначил последнюю возможную дату нападения на Польшу на 1 сентября. Чтобы преуспеть в срыве англо-французских переговоров с русскими и провернуть свою собственную сделку со Сталиным, нужно было действовать быстро: не постепенно, а одним большим скачком.
Понедельник 14 августа был ещё одним критическим днём. В этот день Риббентроп направил послу Шуленбургу срочную телеграмму. В ней послу поручалось срочно встретиться с Молотовым и зачитать ему длинное «устное» послание.
Таким образом, Гитлер наконец сделал решающую ставку. Германо-советские отношения, писал Риббентроп, «достигли исторического поворотного момента… Между Германией и Россией не существует реального столкновения интересов… Когда в прошлом обе страны были друзьями, дела шли хорошо, а когда были врагами, это имело плохие последствия».
«Кризис, вызванный в польско-германских отношениях английской политикой (продолжал Риббентроп), и связанные с этой политикой попытки создания союза, делают необходимым быстро внести ясность в германо-русские отношения. Иначе события… могут принять оборот, который лишит оба правительства возможности восстановить германо-русскую дружбу и в надлежащий момент сообща выяснить территориальные вопросы в Восточной Европе. Руководство обеих стран поэтому не должно пускать события на самотёк, а своевременно предпринять действия…».
«Как нам сообщили, Советское правительство также считает желательным внести ясность в германо-русские отношения… Я готов нанести краткий визит в Москву, чтобы от имени фюрера изложить взгляды фюрера г-ну Сталину. На мой взгляд, только посредством такого прямого обсуждения можно добиться перемен… и тем самым заложить основу для окончательного урегулирования германо-русских отношений».
Английский министр иностранных дел не захотел поехать в Москву, а германский министр иностранных дел сейчас не только был готов, но горел желанием приехать — контраст, который, как правильно рассчитали нацисты, должен был произвести впечатление на недоверчивого Сталина. Немцы считали также исключительно важным, чтобы их послание дошло до самого советского диктатора. Поэтому Риббентроп в телеграмме особо отметил желательность того, чтобы Шуленбург попросил аудиенцию у Сталина, подчеркнув также, что «условием его поездки в Москву, помимо совещания с Молотовым, является также обстоятельная беседа со Сталиным».
Посол фон Шуленбург встретился с Молотовым вечером 15 августа и в соответствии с указаниями зачитал ему телеграмму Риббентропа о готовности министра иностранных дел приехать в Москву для урегулирования советско-германских отношений. Как затем доложил посол в Берлин, советский комиссар воспринял это сообщение «с большим интересом» и «тепло приветствовал немецкие намерения улучшить отношения с Советским Союзом». Однако, как опытный игрок в дипломатический покер, Молотов не проявил никаких признаков торопливости. Подобная поездка, которую предлагает Риббентроп, заметил он, «требует надлежащей подготовки для того, чтобы обмен мнениями мог привести к результатам».
Каким результатам? Лукавый русский комиссар высказал некоторые соображения. Будет ли германское правительство, спросил он, заинтересовано в договоре о ненападении между двумя странами? Готово ли оно использовать своё влияние в Токио, чтобы улучшить советско-японские отношения и «устранить пограничные конфликты» — ссылка на необъявленную войну, все лето бушевавшую на маньчжурско-монголь-ской границе. Затем Молотов спросил, что думает Германия относительно совместной гарантии суверенитета Прибалтийских государств.
Все эти вопросы, в заключение сказал он, «должны быть обсуждены в конкретной форме с тем, чтобы в случае приезда сюда германского министра иностранных дел речь шла не об обмене мнениями, а о принятии конкретных решений». Молотов вновь подчеркнул, что «надлежащая подготовка этих вопросов необходима».
Таким образом, первое предложение о германо-советском пакте о ненападении было сделано русскими — в тот самый момент, когда они вели переговоры с Францией и Великобританией о вступлении в случае необходимости в войну с целью противодействия дальнейшей германской агрессии1.
Гитлер был полностью готов обсуждать такой пакт «в конкретной форме», поскольку заключение его исключало участие России в войне и давало ему возможность напасть на Польшу, не опасаясь советского вмешательства. А если Россия не будет участвовать в конфликте, то он был убеждён, что Великобритания и Франция струсят.
________
1 17 августа в Вашингтоне заместитель госсекретаря США Уэллес пригласил английского посла Линдсея и рассказал ему о беседе Шуленбурга с Молотовым, подробно и точно изложив предложение немцев и ответ Молотова, включая предложения, касающиеся пакта о ненападении и Прибалтике. Эта информация была получена от посла США в Москве Штейнгардта, который 16 августа имел длительную беседу с Молотовым. Кремль, должно быть, полагал, что информация будет передана англичанам. Сталин, видимо, ещё не решил, к какому лагерю примкнуть. Пытался ли он предупредить английских и французских представителей на переговорах в Москве, что они должны серьёзно приступить к делу, иначе он подпишет соглашение с немцами, которые делали ему широкие предложения? Пока советские архивы не будут открыты, ответа узнать не удастся. Но если Кремль рассчитывал оказать нажим, то эта попытка оказалась безрезультатной. Несмотря на беседу Уэллеса 17 августа, Лондон получил эту информацию слишком поздно — 22 августа. Английская нерасторопность в этом случае невероятна — посол вместо срочной телеграммы отправил информацию авиапочтой!

Была лишь одна трудность — шла вторая половина августа, и его не устраивал медленный советский темп, подразумевавшийся требованием Молотова о «соответствующей подготовке» визита министра иностранных дел в Москву.
На следующий день, 16 августа, Гитлер и Риббентроп сочинили ответ Молотову, который был срочно направлен в Москву. Нацистский диктатор безоговорочно принял советские предложения. Шуленбургу поручалось снова встретиться с Молотовым и сообщить ему, что «Германия готова заключить пакт о ненападении с Советским Союзом сроком на двадцать пять лет. Кроме того, Германия готова гарантировать вместе с Советским Союзом (суверенитет) Прибалтийских государств. Германия также готова оказать влияние на Японию в целях улучшения и нормализации русско-японских отношений».
Теперь всякое притворство, что германское правительство не спешит, было отброшено.
«Фюрер (говорилось в телеграмме) считает, что с учётом нынешней ситуации и возможности в любой день возникновения серьёзных событий (пожалуйста, при этом объясните г-ну Моло-тову, что Германия не намерена бесконечно терпеть провокации Польши) желательно принципиальное и быстрое выяснение германо-советских отношений и позиции каждой из стран по текущим вопросам.
По этим причинам я готов прибыть самолётом в Москву в любое время после пятницы 18 августа для рассмотрения всего комплекса германо-советских отношений и, если необходимо, подписать соответствующие договоры».
На следующий день Гитлер и Риббентроп с нетерпением ожидали ответа из Москвы.
Но для сгорающих от нетерпения нацистских руководителей очередная встреча Шуленбурга с Молотовым оказалась неудачной. Несомненно, полностью понимая причины лихорадочной спешки Гитлера, нарком иностранных дел вёл игру с немцами, дразня и подначивая их. После того как Шуленбург вечером 17 августа зачитал ему телеграмму Риббентропа, Молотов, не обращая особого внимания на её содержание, передал письменный ответ Советского правительства на первое послание имперского министра иностранных дел от 15 августа.
Ответ начинался с саркастического напоминания о многолетней антисоветской направленности политики нацистского правительства, в нём указывалось, что «до недавнего времени Советское правительство исходило из предпосылки, что германское правительство ищет повода для столкновений с Советским Союзом…», в частности, оно «пыталось создать с помощью так называемого антикоминтерновского пакта объединённый фронт ряда государств против Советского Союза». По этой причине, говорилось в ответе, СССР «участвовал в организации оборонительного фронта против агрессии».
Если, однако, германское правительство сейчас намерено, указывалось далее в ответе, осуществить поворот от прежней политики в сторону серьёзного улучшения политических отношений с СССР, Советское правительство может лишь приветствовать подобную перемену и, со своей стороны, готово пересмотреть свою политику в отношении Германии в плане её серьёзного улучшения.
Это улучшение, подчёркивалось в ответе, должно, однако, осуществляться постепенно посредством ряда «серьёзных практических шагов».
Первый шаг: заключение торгово-кредитного соглашения.
Второй, «вскоре после этого», — заключение договора о ненападении.
Одновременно со вторым шагом Советы предложили «заключить специальный протокол», уточняющий интересы договаривающихся сторон по тем или другим вопросам внешней политики. Это был более чем намёк, что в отношении раздела Восточной Европы по меньшей мере Москва положительно отнеслась к германской точке зрения, что договорённость возможна.
Что же касается предлагаемого визита Риббентропа, Молотов заявил, что Советское правительство с удовлетворением восприняло эту идею, поскольку «посылка столь видного политического и государственного деятеля подчёркивает серьёзность намерений германского правительства. …Однако поездка германского министра иностранных дел требует тщательной подготовки…».
Молотов ни словом не обмолвился о настойчивом конкретном предложении Риббентропа приехать в Москву в конце недели, и Шуленбург, по-видимому, ошеломлённый ходом беседы, не настаивал на нём.
На следующий день, получив отчёт посла, Риббентроп направил очередную «сверхсрочную» телеграмму Шуленбургу с указанием «немедленно договориться о новой беседе с Молотовым и сделать все возможное, чтобы она состоялась без задержки».
Послу поручалось заявить Молотову, что «германо-польские отношения с каждым днём обостряются. Мы должны считаться с тем, что инциденты могут случиться в любой день, и это сделает возникновение открытого конфликта неизбежным… Фюрер считает необходимым, чтобы возникновение германо-польского конфликта не застало нас врасплох, пока мы добиваемся выяснения германо-русских отношений. Поэтому он считает предварительное выяснение необходимым, хотя бы для того, чтобы суметь учесть русские интересы в случае такого конфликта, что, конечно, будет трудным без такого выяснения».
Посол должен был заявить, что «первый шаг», упомянутый Молотовым — заключение торгового соглашения, — сделан 18 августа; договор заключён, и наступило время приступить ко второму шагу. С этой целью германский министр иностранных дел предлагает «немедленно отправиться в Москву» с полномочиями «урегулировать весь комплекс проблем».
В Москве он, Риббентроп, «будет в состоянии подписать специальный протокол, регулирующий интересы обеих сторон в вопросах внешней политики того или иного рода; например, согласовать сферы интересов в районе Балтики. Такое соглашение будет возможным, однако только посредством (прямых) устных переговоров».
«Пожалуйста, подчеркните (продолжал Риббентроп), что германская внешняя политика сегодня достигла исторического поворотного пункта… Добивайтесь быстрого осуществления моей поездки и соответственно отклоняйте любые новые русские возражения…».
19 августа действительно был решающим днём. Приказы немецким подлодкам и линкорам о выходе в английские воды задерживались до получения сообщений из Москвы. Им необходимо было сняться с якоря немедленно, чтобы успеть занять намеченные к началу военных действий позиции. Две группы армий, предназначенные для вторжения в Польшу, также должны были немедленно начать развёртывание.
Напряжение в Берлине и особенно в Оберзальцберге, где Гитлер и Риббентроп нервозно ждали решения Москвы, становилось почти невыносимым. Шнурре доложил, что переговоры с русскими о торговом соглашении завершились вчера вечером «полным согласием», но русские тянули с его подписанием, ссылаясь на необходимость получения указаний из Москвы.
Наконец в 7:10 вечера 19 августа поступила долгожданная телеграмма.

«Секретно
Сверхсрочно

Советское правительство согласно, чтобы имперский министр иностранных дел приехал в Москву через неделю после опубликования сообщения о подписании экономического соглашения. Молотов заявил, что если о заключении экономического соглашения будет объявлено завтра, то имперский министр иностранных дел смог бы прибыть в Москву 26 или 27 августа.
Молотов передал мне проект пакта о ненападении.
Подробный отчёт о двух беседах, которые я имел с Молотовым сегодня, а также текст Советского проекта передаются срочной телеграммой.
Шуленбург».

Первая беседа в Кремле, начавшаяся в 14:00 и длившаяся около часа, была, как сообщил посол, не очень-то удачной. Русских, казалось, невозможно было убедить принять гитлеровского министра иностранных дел. «Молотов отстаивал своё мнение, — писал в шифротелеграмме посол, — что в настоящее время невозможно даже приблизительно определить время поездки, поскольку требуется тщательная подготовка… На выдвигавшиеся мною неоднократно и весьма настойчиво доводы о необходимости спешить Молотов возразил, что пока что даже первый шаг — заключение экономического соглашения — ещё не был осуществлён. Прежде всего необходимо подписать и опубликовать это соглашение и получить отклики на него. Затем настанет очередь пакта о ненападении и протокола.
Мои возражения, видимо, не оказывали влияния на Молотова, так что первая беседа закончилась заявлением Молотова, что он изложил мне соображения Советского правительства и ему нечего добавить к этому».
Но вскоре у него появились новые соображения.
«Не прошло и получаса после окончания беседы, — писал Шуленбург, — как Молотов попросил меня снова посетить его в Кремле в 16:30. Он извинился за доставленное мне беспокойство и объяснил, что докладывал Советскому правительству».
После этого комиссар иностранных дел сообщил ему, что Риббентроп может приехать в Москву 27 или 28 августа, если торговое соглашение будет подписано и опубликовано завтра.
«Молотов не назвал причин, — указывал Шуленбург в своей телеграмме, — внезапного пересмотра им своего решения. Я полагаю, что вмешался Сталин».
Это предположение было, несомненно, правильным. Где-то между 15:00 и 16:30 — это явствует из телеграммы Шуленбурга — Сталин оповестил Молотова о своём фатальном решении.
В своей депеше об итогах беседы с Молотовым 19 августа Шуленбург сообщил, что его попытка уговорить наркома иностранных дел согласиться на более раннюю дату поездки Риббентропа в Москву «оказалась, к сожалению, неудачной».
Но немцам необходим был ранний срок. Весь график вторжения в Польшу, более того, сама возможность проведения наступления до начала осенних дождей зависели от этого. Если Риббентроп не будет принят в Москве до 26 или 27 августа, а затем русские к тому же затянут, как опасались немцы, переговоры, соблюсти намеченную дату — 1 сентября — не удастся.
На этой критической стадии Адольф Гитлер сам обратился к Сталину. Проглотив свою гордость, он лично попросил советского диктатора, которого он так часто и столь длительное время всячески поносил, срочно принять германского министра иностранных дел. Его телеграмма Сталину была спешно направлена в Москву в 18.45, в воскресенье, 20 августа, буквально через несколько часов после полученной депеши Шуленбурга. Фюрер поручил послу «немедленно» вручить её Молотову.

Г-ну Сталину, Москва.

«Я искренно приветствую подписание нового германо-советского торгового соглашения1 как первый шаг в перестройке германо-советских отношений.
Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение курса германской политики на длительное время. Германия тем самым возобновляет политический курс, который приносил выгоду обоим государствам в течение минувших столетий…
Я согласен с проектом пакта о ненападении, переданным вашим министром иностранных дел г-ном Молотовым, но считаю настоятельно необходимым уточнить связанные с ним вопросы как можно скорее.

Содержание дополнительного протокола, которого хочет Советский Союз, может быть, я убеждён, уточнено в возможно кратчайший срок, если ответственный германский государственный деятель сможет лично прибыть в Москву для переговоров. Иначе правительству рейха не ясно, как можно быстро уточнить и согласовать дополнительный протокол.
Напряжённость в отношениях между Германией и Польшей стала невыносимой… Кризис может разразиться в любой день. Германия преисполнена решимости с этого момента и впредь отстаивать интересы рейха всеми имеющимися в её распоряжении средствами.
По моему мнению, ввиду намерения двух наших государств вступить в новые отношения друг с другом желательно не терять времени. Поэтому я ещё раз предлагаю вам принять моего министра иностранных дел во вторник, 22 августа, самое позднее в среду, 23 августа. Имперский министр иностранных дел будет облечен всеми чрезвычайными полномочиями для составления и подписания пакта о ненападении, а также протокола. Более длительное пребывание министра иностранных дел в Москве, чем один или самое большее два дня, невозможно ввиду международного положения. Я был бы рад получить ваш скорый ответ.
Адольф Гитлер».
________
1 Торгово-кредитное соглашение между СССР и Германией было подписано в Берлине 18 августа 1939 года.

В течение последующих двадцати четырёх часов — с вечера 20 августа, когда телеграмма Гитлера Сталину передавалась по проводам в Москву, до следующего вечера — фюрер находится в состоянии, близком к коллапсу. Он не мог заснуть. Посреди ночи он позвонил Герингу, чтобы рассказать о своём беспокойстве относительно реакции Сталина на послание и излить раздражение по поводу задержек в Москве.
Наконец в 9:35 вечера 21 августа телеграфные провода доставили в Берлин ответ Сталина.

Канцлеру Германского Рейха А. Гитлеру

«Я благодарю вас за письмо. Я надеюсь, что советско-германский договор о ненападении приведёт к решительному повороту к лучшему в политических отношениях между нашими странами.
Народы наших стран нуждаются в мирных отношениях друг с другом. Согласие германского правительства заключить договор о ненападении создаст основу для устранения политической напряжённости, для установления мира и сотрудничества между нашими странами.
Советское правительство поручило мне сообщить вам, что оно согласно, чтобы г-н фон Риббентроп прибыл в Москву 23 августа.
И. Сталин».

В 10:30 вечера музыкальная передача немецкого радио была внезапно прервана и диктор объявил: «Имперское правительство и Советское правительство договорились заключить пакт о ненападении друг с другом. Имперский министр иностранных дел прибудет в Москву в среду 23 августа для завершения переговоров».
На следующий день, 22 августа 1939 года, Гитлер, получив личное заверение Сталина, что Россия будет соблюдать дружественный нейтралитет, вновь вызвал высших военных командующих в Оберзальцберг, где прочёл им лекцию о своём собственном величии и о необходимости вести войну жестоко и безжалостно, а также сообщил им, что, вероятно, отдаст приказ, чтобы нападение на Польшу началось через четыре дня, в субботу, 26 августа, то есть на шесть дней ранее намеченной даты. Сталин, смертельный враг фюрера, сделал это возможным.
На следующий день, 23 августа, после совещания в ОКБ (верховное главнокомандование вермахта) начальник генерального штаба Гальдер записал в своём дневнике: «День начала вторжения в Польшу определённо намечен на 26 (суббота)».
Вооружённый письменными полномочиями Гитлера заключить договор о ненападении «и другие соглашения» с Советским Союзом, которые должны вступить в силу с момента их подписания, Риббентроп вылетел в Москву 22 августа. Многочисленная немецкая делегация провела ночь в Кёнигсберге, Восточная Пруссия, где нацистский министр иностранных дел, по словам переводчика Шмидта, трудился всю ночь, постоянно разговаривая по телефону с Берлином и Берхтесгаденом и составляя множество записей для своих переговоров со Сталиным и Молотовым.
Два гигантских четырёхмоторных транспортных самолёта «Кондор» с немецкими делегатами прибыли в Москву в полдень 23 августа, и, наскоро перекусив в посольстве, Риббентроп спешно отправился в Кремль, чтобы предстать перед советским диктатором и его наркомом иностранных дел. Первая встреча длилась три часа и, как Риббентроп информировал Гитлера телеграммой с грифом «сверхсрочно», окончилась благополучно для немцев. Судя по депеше министра иностранных дел, никаких трудностей в согласовании условий пакта о ненападении, который исключал участие Советского Союза в войне против Гитлера, не было вообще. Фактически единственное затруднение, докладывал он, было явно незначительным и касалось дележа добычи. Русские, писал он, потребовали, чтобы Германия признала небольшие порты Лиепая и Вентспилс в Латвии «как входящие в их сферу интересов». Поскольку вся Латвия должна была остаться на советской стороне линии, разграничивающей интересы двух держав, это требование не вызывало затруднений, и Гитлер быстро согласился. Риббентроп также уведомил фюрера после первого раунда переговоров, что «предусматривается подписание секретного протокола о разграничении взаимных сфер интересов во всём Восточном районе».
Договор о ненападении и секретный протокол были подписаны позднее тем же вечером на второй встрече в Кремле1.
________
1 Оригиналы так называемого секретного протокола никогда не были найдены ни в советских, ни а германских архивах. Мы приводим текст «протокола» в переводе с немецкого из книги западногерманского историка Вольфганга Леонарда.

СЕКРЕТНЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ

По случаю подписания Пакта о ненападении между Германским рейхом и Союзом Советских Социалистических Республик уполномоченные обеих сторон, подписавшие документ, в строго доверительном обмене мнениями обсудили вопрос о разграничении сфер интересов обеих сторон в Восточной Европе. Этот обмен мнениями привёл к следующему результату:
1. В случае территориально-политических изменений в областях, принадлежащих балтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы образует одновременно границу между сферами интересов Германии и СССР. При этом обеими сторонами признаётся заинтересованность Литвы в области Вильно (Вильнюса).
2. В случае территориально-политических изменений в областях, принадлежащих польскому государству, разграничение сфер интересов Германии и СССР будет проходить примерно по линии рек Нарев, Висла и Сан.
Вопрос о том, явится ли в интересах обеих сторон желательным сохранение независимого польского государства, может быть окончательно решён только в ходе дальнейшего политического развития.
В любом случае оба правительства будут решать этот вопрос на путях дружеского взаимопонимания.
3. Относительно Юго-Запада Европы советской стороной была подчёркнута заинтересованность в Бессарабии. Германская сторона заявила о своей полной политической незаинтересованности в этих областях.
4. Обе стороны будут держать этот Протокол в строгой тайне.

Москва, 23 августа 1939

За Правительство
Германского Рейха
фон Риббентроп
По полномочию Правительства СССР
В. Молотов

Немцы и русские так легко достигли соглашения, что эта пиршественная встреча, которая длилась почти до следующего утра, была по большей части посвящена не какому-то упорному торгу, а оживленному дружественному обсуждению международного положения, с неизбежными обильными тостами, обычными для крупных торжественных межгосударственных церемоний в Кремле. Составленный одним из присутствовавших членов немецкой делегации служебный отчёт запечатлел эту почти невероятную сцену.
Благожелательное отношение Сталина привело Риббентропа в столь хорошее расположение духа, что тот даже попытался раз-другой сострить — примечательное событие для этого полностью лишённого юмора человека.
«Имперский министр внутренних дел (продолжает отчёт) шутливо заметил, что Сталин, безусловно, был меньше напуган антикоминтерновским пактом, чем лондонский Сити и английские лавочники. Что думал немецкий народ по этому поводу, видно из анекдота, который сочинили берлинцы, известные своим остроумием и юмором, что Сталин ещё сам присоединится к антикоминтерновскому пакту».
В заключение нацистский министр иностранных дел ударился в рассуждения о том, как горячо немецкий народ приветствует соглашение с Россией. «Сталин ответил, — говорится в немецком отчёте, — что он действительно верит этому. Немцы желают мира».
Этот фарс достиг своего апогея, когда наступило время произносить тосты.
Сталин по своей инициативе предложил тост за фюрера: «Я знаю, как немецкий народ горячо любит своего фюрера. Поэтому я хотел бы выпить за его здоровье».
Молотов выпил за здоровье имперского министра иностранных дел. Молотов и Сталин неоднократно пили за Пакт о ненападении, новую эру в германо-советских отношениях и за немецкий народ.
Имперский министр иностранных дел, в свою очередь, предложил тост за Сталина, тосты за Советское правительство и за успешное развитие отношений между Германией и Советским Союзом.
Текст основных статей почти идентичен тексту советского проекта договора, который Молотов вручил Шулен-бургу 19 августа и о принятии которого Гитлер сообщил в своей телеграмме Сталину. Русский проект уточнял, что договор о ненападении вступит в силу только в том случае, если одновременно будет подписан «особый протокол, который станет неотъемлемой частью пакта».
24 августа торжествующий Риббентроп вылетел в Берлин, а на следующий день Ворошилов, встретившись с главами английской и французской делегаций, заявил им: «Ввиду изменившегося политического положения нет смысла продолжать обсуждение».
Два года спустя, когда немецкие войска вторглись в Россию в нарушение этого пакта, Сталин по-прежнему продолжал оправдывать свою одиозную сделку с Гитлером, заключенную за спиной англо-французских военных делегаций, проводивших переговоры в Москве, как означавшую выигрыш для СССР и проигрыш для фашистской Германии.
Так ли это? Этот вопрос все ещё остаётся предметом споров. Она обеспечила Советскому Союзу выдвинутые оборонительные рубежи против Германии за пределами существовавших границ Советского Союза. Она гарантировала Кремлю, что если Россия позднее подвергнется нападению Германии, западные державы к тому времени будут бесповоротно втянуты в войну против третьего рейха, и Советский Союз не должен будет один противостоять немецкой вооружённой мощи, как этого боялся Сталин летом 1939 года.
Всё это, несомненно, верно. Но есть и другая сторона медали. К тому времени, когда Гитлер собрался напасть на Россию, армии Польши и Франции, а также английский экспедиционный корпус на континенте были уничтожены, а Германия имела в своём распоряжении ресурсы всей Европы, и никакой западный фронт не связывал ей руки.
На протяжении 1941, 1942 и 1943 годов Сталин будет с горечью сетовать на отсутствие второго фронта в Европе против Германии и что Россия вынуждена нести бремя борьбы почти со всей германской армией. В 1939-1940 годах имелся Западный фронт, отвлекавший немецкие силы.
Ни один государственный деятель, и в том числе даже диктатор, не может предсказать ход событий на длинный срок. Можно доказывать, как это делал Черчилль, что каким бы хладнокровно расчётливым ни было решение Сталина о заключении сделки с Гитлером, оно также «в тот момент было в высшей степени реалистичным». Первым и первостепенным соображением Сталина, равно как и любого другого главы государства, была безопасность страны. Он был убеждён летом 1939 года, как он позднее скажет Черчиллю, что Гитлер собирается начать войну. Он был преисполнен решимости не допустить того, чтобы Россию завлекли в чреватую опасностью позицию, где ей пришлось бы одной противостоять вермахту. Если прочный союз с западными державами окажется невозможным, тогда почему бы не повернуться лицом к Гитлеру, который стучится к нему в дверь?
К концу июля 1939 года Сталин был убеждён — и это очевидно, — что Франция и Великобритания не только не хотят прочного союза, но и что целью правительства Чемберлена в Великобритании является побудить Гитлера вести свои войны в Восточной Европе. Он, по-видимому, сильно сомневался в том, что Великобритания с большей готовностью выполнит свои гарантийные обязательства перед Польшей, чем Франция выполнила свои обязательства перед Чехословакией. И все происходившие за последние два года события на Западе лишь усиливали его подозрения: отклонение Чемберленом советских предложений после «аншлюса» и нацистской оккупации Чехословакии о созыве конференций для выработки планов по сдерживанию дальнейшей нацистской агрессии; умиротворение Чемберленом Гитлера в Мюнхене, куда Россию не допустили; задержки и колебания Чемберлена в проведении переговоров об оборонительном союзе против Германии, когда роковые летние дни 1939 года быстро сменяли друг друга.
Одно было очевидно почти всем, за исключением Чемберлена: англо-французская дипломатия — нерешительная и невнятная — теперь потерпела полное банкротство (а также и польская дипломатия. Французский посол в депеше в Париж так описал реакцию польского министра иностранных дел Бека на подписание германо-советского пакта: «Бек совершенно спокоен и кажется нисколько не озабочен. Он считает, что по существу почти ничего не изменилось».) Шаг за шагом западные демократии отступали перед Гитлером. С Советским Союзом на их стороне они всё ещё могли убедить германского диктатора не начинать войну или, если бы это не удалось, сравнительно быстро победить его в вооружённом конфликте. Но они позволили этой последней возможности ускользнуть из их рук.

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Политика и власть Роковое лето