Багира

Вторник, 10 24th

Последнее обновлениеВт, 24 Окт 2017 4am

Тайны истории на Дзене — Дзен-канал «Тайны истории»
Тайны истории в Telegam — Телеграмм-канал «Тайны истории»

Средняя Азия в эпоху камня и бронзы. «Наука», М. — Л., 1966, 300 стр. Отв. ред. В.М. Массой.

Средняя Азия в эпоху камня и бронзы

Журнал: Советская археология №1, 1968 год
Рубрика: Критика и библиография
Автор: А.В. Виноградов, М.А. Итина

Первобытная археология Средней Азии — наука сравнительно молодая. Большие работы в этой области ведутся не более двух десятков лет. За это время археологами были сделаны крупные открытия, позволившие наметить основные пути исторического развития населения Средней Азии в первобытную эпоху. Однако неравномерность археологической изученности Средней Азии, что связано, прежде всего, с её огромной территорией, вынуждает исследователей строить свои выводы на материалах отдельных, пусть даже больших регионов. При этом сразу бросаются в глаза многочисленные пробелы в источниках. И тем не менее, накопленный материал столь значителен, что осмысление его в масштабах всей Средней Азии представляется совершенно необходимым. Вот почему работа, целью которой является попытка «дать общее представление о материальной культуре, наметить некоторые закономерности и тенденции исторического развития» (стр. 3), является вполне своевременной.
В введении дан историографический обзор, рассказано о структуре работы и затронуты некоторые общие проблемы истории Средней Азии в первобытную эпоху.
При всей его исключительной краткости, историографический очерк очень интересен обилием материала и его интерпретацией.
Первая часть книги — «Палеолит и мезолит Средней Азии» — состоит из трёх глав, в которых рассмотрены нижнепалеолитические, мустьерские и верхнепалеолитические и мезолитические памятники Средней Азии. Автор этой части — А.П. Окладников. Главы написаны интересно, хотя и не совсем ровно. Последнее объясняется, главным образом, объёмом и характером источников.
О нижнем палеолите Средней Азии известно ещё очень мало; автором суммированы и рассмотрены все имеющиеся отрывочные сведения по этому вопросу.А.П. Окладников оспаривает нижнепалеолитический возраст южноказахстанекпх комплексов, открытых X. Алпысбаевым (стр. 20-21). Между тем только эти материалы, а не слабодокументированные стратиграфически единичные находки, которые автор считает возможным относить к ашельской, шелльской эпохам или даже более раннему времени, позволяют всерьёз обосновать идею о том, что уже в нижнем палеолите «обнаруживается расхождение путей развития культуры на западе и на востоке Средней Азии» (стр. 22).
Глава, посвящённая мустьерской эпохе, наиболее обстоятельна, источники для изучения этого времени обильнее и доброкачественнее, чем для нижнего и верхнего палеолита. Среди них — материалы исследованной А.П. Окладниковым всемирно известной пещеры Тешик-Таш.
В последней главе первой части рассмотрены немногочисленные пока в Средней Азии и разнохарактерные памятники верхнего палеолита и мезолита. Последнее обстоятельство не помешало А.П. Окладникову убедительно показать наличие в это время на территории Средней Азии двух больших групп памятников с разными культурными традициями. Не менее существен вывод о сложении верхнепалеолитической культуры Средней Азии на местной (в широком плане) мустьерско-леваллуазской основе (стр. 57). В этой главе вызывает сомнение лишь широкое применение терминов «капсииская культура» или «культуры» применительно к «ориньякоподобным» (стр. 58) культурам Азии, Африки и Южной Европы (стр. 54, 58, 74 и др.). Термин этот в таком понимании не привился в советской археологической литературе, да и вряд ли он правомерен в свете последних исследований в Северной Африке и Передней Азии.
Истории Средней Азии в эпоху неолита и энеолита посвящена вторая часть книги. Основное внимание уделено памятникам этого времени из юго-западной Туркмении (1-я и 2-я главы). Этот раздел, вне всякого сомнения, является одним из лучших в книге как по подробности изложения материалов, так и по глубине и широте исторических выводов. Это в основном можно объяснить несравненно большей полнотой источников, но не только этим. Существенную роль в этом сыграло то обстоятельство, что авторы этих глав — В.М. Массон и И.Н. Хлопин — являются основными исследователями большинства южнотуркменистанских памятников.
Основные выводы и обобщения первых двух глав второй части в целом не могут вызывать возражений. Некоторое сомнение, правда, вызывает точка зрения И.Н. Хлопина о местном происхождении геоксюрского стиля керамической орнаментики, а также некоторых других элементов культуры эпохи позднего неолита (стр. 127-128). Нам представляется, что доводы, приводимые В.М. Массоном и В.И. Сарианиди в пользу большой роли влияний культуры Центрального и Юго-Западного Ирана на, Сложение геоксюрского стиля росписи, и культуры Элама и южного Двуречья на происхождение круглых погребальных зданий (толосы) и антропоморфной скульптуры эпохи позднего энеолита1, звучат убедительно.
Анализ краниологических серий из Кара-Тепе и Геоксюра дал параллели с черепами из Сиалка, Гиссара и Междуречья (Ур и Киш). Это обстоятельство, вкупе с данными археологии, заставило Т.А. Трофимову и В.В. Гинзбурга высказаться в пользу возможного проникновения отдельных групп населения из Междуречья в III тысячелетии до н.э. в Южную Туркмению2.
Не очень убедительно аргументировано утверждение о наличии патриархального рода (даже на первых этапах его истории) в позднем энеолите, в пору Намазга III. Такие факторы, как появление многокомнатных домов, наличие общинных домов, довольно развитое земледелие и возрастание в хозяйстве роли мелкого домашнего скота, сами по себе не являются бесспорным доказательством того, что «перед нами, патриархальный род на первых этапах своей истории» (стр. 116).
Третья глава второй части книги посвящена неолитическим охотникам и собирателям Средней Азии. Главная и бесспорная идея, которая неоднократно высказывается здесь и на других страницах книги, — это мысль о том, что нельзя рассматривать как единое целое неолитические памятники степей и пустынь Средней Азии, что «неолитическая Средняя Азия IV тысячелетия до н.э. представляла собой сложную картину сосуществования целого ряда близких по уровню развития, но тем не менее различных культур и их локальных вариантов». В книге не сделано сколько-нибудь серьёзной попытки ни показать общие черты в материальной культуре, объединяющие все неолитические культуры полосы пустынь, ни проследить на этом фоне основные различия, дающие теперь основания для выделения этих, культур и локальных вариантов. Совершенно прав В.М. Массон, сетуя на нехватку и разнокалиберность материалов, однако его уже достаточно, чтобы пойти дальше только постановки проблемы. Нам кажется, что сейчас, когда новый материал по Кызыл-Кумам ещё не опубликован, такую работу с некоторым успехом можно было бы провести по материалам из Восточного Прикаспия, где на сравнительно ограниченной территории имеется несколько документированных неолитических комплексов с керамикой и множество развеянных стоянок. Тем более досадно, что характеристика прикаспийского неолита дана очень бегло.
Основная часть главы посвящена кельтеминарской культуре.В.М. Массон прав, намечая основные тенденции в решении двух очень существенных проблем кельте-минара: проблемы хронологии и выделения локальных вариантов. Однако нельзя не согласиться с ним, что более верной явится тенденция к установлению для кельтеминарской культуры более ранней даты (стр. 134).В.М. Массон уже приводил доказательства в пользу этого3, новые материалы из Кызыл-Кумов этот тезис не подтверждают.
Характеризуя источники для изучения кельтеминарской культуры, автор указывает на новые материалы, полученные за последние годы (стоянка Кават 7 в Акча-дарьинской дельте, неолитические памятники Лявляканских озёр и Махан-Дарьи в Южных Кызыл-Кумах и др.). Большинство их ко времени написания книги было известно лишь по кратким упоминаниям или предварительным публикациям, некоторые материалы не опубликованы. Естественно, что они не могли быть использованы автором, и мы не в праве поставить ему в упрёк, что общая характеристика культуры, периодизация памятников, проблема локальных вариантов рассмотрены в основном по материалам 50-х годов, несколько устаревшим.
________
1 В.М. Массон. Средняя Азия и Древний Восток. М. — Л., 1964, стр. 416 ел.; В.И. Сарианиди. Памятники позднего энеолита юго-восточной Туркмении. САИ, Б 3-8, IV, М., 1965, стр. 18-19, 29 сл.; стр. 37-38.
2 Т.А. Трофимова и В.В. Гинзбург. Антропологический состав населения Южной Туркмении в эпоху энеолита. Тр. ЮТАКЭ, X, Ашхабад, 1960, стр. 517-518.
3 В.М. Массон. Энеолит южных областей Средней Азии. САИ, Б Э — 8, ч. II, М. — Л., 1962, стр. 25. Вместе с тем нам представляется мало обоснованным удревне-ние кельтеминарской культуры, в частности, отнесение её верхней хронологической границы к рубежу IV- III — первой половине III тысячелетия до н.э. (см.Г.Ф. Короб к о в а. Орудия труда и хозяйство неолитических племён Средней Азии. (По данным функционального анализа.) Автореф, канд, дис.Л., 1966, стр. 14-15).

Между тем коррективы, внесённые благодаря новым материалам в представления о неолите Кызыл-Кумов, весьма существенны. Они касаются и границ распространения собственно кельтеминарских памятников (трактовавшихся ранее необычайно широко и расплывчато), и периодизации кельтеминарской культуры (материалы стоянки Кават 7 позволяют провести более дробную периодизацию), и ряда других важных вопросов. Более существенными, чем казалось ранее, являются различия (особенно на поздних этапах неолита) между хорезмским кельтеминаром и неолитическими материалами из других районов Кызыл-Кумов — вариантами кельтеминара, или, скорее, локальными культурами. Естественно, что изменились представления об эволюции типов керамики и форм кремневых изделий собственно кельтеминарской культуры.
Мы не можем не сказать несколько слов о предложенной недавно М.П. Грязновым4 и пропагандируемой в рецензируемой книге новой реконструкции кельтеми-нарского жилища, раскопанного С.П. Толстовым на стоянке Джанбас 45.
Как утверждает М.П. Грязнов, пересмотреть сделанную в своё время С.П. Толстовым реконструкцию ему позволила «детальная и точная публикация результатов раскопок» стоянки Джанбас 46. Между тем общеизвестно, что материалы раскопок Джанбас 4 опубликованы лишь в предварительном виде. Автор реконструкции не воспользовался ни дневниками раскопок, ни полевыми чертежами, хранящимися в основном в архиве Хорезмской экспедиции Института этнографии АН СССР. Автору рассматриваемой главы — В.М. Массону — это несомненно было известно, однако он все же счёл возможным утверждать, что эта реконструкция основана на пересмотре фактического материала (стр. 136) и что она «полностью соответствует наблюдениям, сделанным в ходе раскопок» (стр. 137). Реконструкция же джанбасского жилища, произведённая С.П. Толстовым действительно по материалам наблюдений, сделанных в ходе раскопок, и принципиально отличная от предлагаемой М.П. Грязновым, вообще не упоминается (стр. 133).
Главные доводы М.П. Грязнова в пользу предлагаемой им реконструкции следующие. Слой золистого песка не может рассматриваться в качестве следов пожара деревянно-камышовой кровли, ибо он залегает поверх сгоревших остатков этой кровли. Он не мог образоваться в результате пожара также и потому, что от сгорания кровли осталось бы мало золы. Хорошая сохранность культурных остатков и сгоревшей кровли объясняется тем, что они в момент пожара были перекрыты толстым слоем песка («золистый песок»). Исходя из этого, а также указывая на чашевидную форму пола, М.П. Грязнов, а вслед за ним и В.М. Массон реконструировали жилище как большую, восьмигранную в плане землянку с перекрытием дарбазного типа, поверх которого был насыпан слой золистого песка (стр. 136-137, рис. 29, 2). Насколько все это соответствует фактам?
В отчётах С.П. Толстова отмечено, что слоем золистого песка перекрывается основной культурный слой6, но нигде не говорится, что золистый песок залегает поверх углей от сгоревшего дома. По дневникам и полевым чертежам можно видеть, что остатки сгоревшей конструкции находятся в разных горизонтах слоя золистого песка (в том числе и в верхних). Чёрные углисто-золистые пятна в центральной части дома, показанные на опубликованном в 1960 г. схематизированном разрезе7, — это не остатки сгоревшей кровли, как, очевидно, полагает М.П. Грязнов, а кострища основного (нижнего) культурного слоя. Вопреки утверждениям М.П. Грязнова, даже по опубликованным материалам можно заключить, что говорить о хорошей сохранности сгоревшей кровли можно лишь очень относительно. В центральной части дома, где слой золистого песка имеет наибольшую толщину, углей нет. Зато они отлично сохранились по периферии дома, там, где слой золистого песка крайне незначителен. Уже это обстоятельство делает сомнительной идею о том, что джан-басский дом был прикрыт землёй, сохранившей якобы угли от развевания. И материалы старых раскопок и недавние исследования на джанбасском такыре отчётливо показывают, что ещё до первого кратковременного затопления стоянки (представленного в стратиграфии нижним «болотным горизонтом») центральная её часть подверглась развеванию, затронувшему верхнюю часть пепелища. Заметим также, что совершенно не ясно, почему слой золистого песка никак не может быть результатом перевевания пожарищ и некоторых кострищ культурного слоя. Ведь речь идёт не о слое золы в 5-40 см, как пытается показать М.П. Грязнов8, а о золистом песке, т.е. о песке, подкрашенном золой (причём очень неравномерно). Поэтому утверждение М.П. Грязнова, что для получения слоя золы в 1 см надо сжечь слой древесины толщиной около 1 м, прямого отношения к делу не имеет.
________
4 М.П. Грязнов. О кельтеминарском доме. Сб. «Новое в советской археологии».М., 1965, стр. 99-102.
5 М.П. Грязнов. Ук. соч., стр. 99.
6 С.П. Толстов. Древности Верхнего Хорезма. ВДИ, 1941, 1.
7 Низовья Аму-Дарьи, Сарыкамыш, Узбой. История формирования и заселения. МХЭ, 3, М., 1960, стр. 67, рис. 32.
8 М.П. Грязнов. Ук. соч., стр. 99, 101. В центральной части дома, где золистый слой наиболее хорошо выражен, его толщина равна 10-20 см.

Выше мы говорили о проведённых недавно в джанбасском микрорайоне комплексных археолого-геоморфологических исследованиях. Некоторые из сделанных в ходе этих работ наблюдении имеют непосредственное отношение к реконструкции джанбасского жилища. Установлено, например, что оно было сооружено не на выравненной вершине песчаного бугра, как предполагалось ранее9, а в межгрядовом понижении, в условиях слаборасчлененного грядового (или грядово-ячеистого рельефа). При этом центральная часть дома располагалась на ровном дне котловины, а его края захватывали и нижние пологие части склонов. Замеченная М.П. Грязновым «чашевидная» форма перекрывающих стоянку слоёв (более чётко выраженная на разрезе В-3, идущем примерно поперёк грядового рельефа) не есть результат искусственного заглубления пола жилища, а лишь отражение формы древнего песчаного рельефа. Серия разрезов в непосредственной близости от стоянки показала, что перекрывающие древнюю поверхность слои всюду в межгрядовых понижениях показывают слабый прогиб, совершенно аналогичный джанбасскому. Это обстоятельство позволяет также понять, почему остатки сгоревшей кровли хорошо сохранились на периферии жилища и разрушены в центральной части его. Дело в том, что днища котловин более подвержены дефляции, перевеванию, в то время как для гребней и склонов перемычек характерны аккумуляционные процессы.
Не убедительна ссылка М.П. Грязнова на систему расположения сгоревших остатков дерева. В лучшем случае она может в равной степени свидетельствовать как о той, так и о другой конструкции перекрытия. Противоречит материалам раскопок и идея о восьмигранной якобы форме жилища. М.П. Грязнов совершенно игнорирует некоторые данные, не нужные для предложенной им реконструкции, но имеющие прямое отношение к реконструкции джанбасского жилища. В частно стн, было бы интересно узнать его мнение о назначении многочисленных столбовых ям, расположенных на площади дома в довольно строгой системе.
Отметим в заключение, что каркасно-столбовая конструкция кельтеминарского жилища полностью подтверждается материалами раскопок стоянки Кават 7. М.П. Грязнов, а вслед за ним и автор рассматриваемой главы, В.М. Массой, считают почему-то, что на этой стоянке тоже была землянка (или две землянки — стр. 137). Вопреки этим утверждениям, здесь также обнаружены остатки большого наземного жилища с концентрической системой столбовых ям. По форме и даже по ориентировке и расположению входа оно очень близко джанбасскому. Из сказанного видно, что предложенная М.П. Грязновым реконструкция не только не подтверждается материалами раскопок, но и прямо противоречит некоторым из них.
Значительная часть главы посвящена гиссарской культуре и неолиту Ферганы. Последнему, представленному несколькими развеянными стоянками с несовсем ясным ни культурно, ни хронологически материалом (к тому же неопубликованным)10, уделено непропорционально много внимания.
8 третьей части рецензируемой книги рассматривается бронзовый век Средней Азии.
Первая и вторая главы этой части, посвящённые рассмотрению памятников этого периода на территории Южной Туркмении, принадлежат перу В.М. Массона. Эти главы содержательны и помогут читателю составить правильное представление об этой эпохе.
Глава 3 — «Чустекая культура в Ферганской долине» проигрывает на фоне глав о земледельцах Южной Туркмении, хотя написана Ю.А. Заднепровским — одним из исследователей этой культуры. В первых же строках мы читаем: «Изучение чустской культуры находится в начальной стадии» (стр. 193). Это заявление выглядит довольно странно, ибо ниже (стр. 193-194) приводится внушительный список памятников чустской культуры, среди которых называются такие крупные поселения, как Дальверзинское и Чустское, которые раскапывались много лет. Но, видимо, заявление это имеет в виду не формальную сторону вопроса — количество лет, потраченных на исследование памятника, а существо его — полученные результаты. Если это так, то нам придётся с автором главы согласиться. Это в первую очередь касается вопроса о жилище и. Поразительно, что о жилищах на Чустском и Дальверзинском поселениях говорится лишь то, что «на обширной вскрытой площади поселения (Чустского — А.В., М.И.) обнаружено всего лишь два помещения с глинобитными стенами, а также остатки лёгких наземных построек наподобие шалашей» (стр. 195) и «в пределах вскрытой площади во всех горизонтах (Дальверзннского поселения. — А.В., М.И.) обнаружены остатки нескольких помещений из сырцового кирпича» (стр. 196).
Правда, ниже о последних говорится как об узких комнатах и даются даже размеры, но никакого представления о том, каково было жилище носителей чустской культуры, эти строки тем не менее не дают.
________
9 С.П. Толстов. Древний Хорезм.М., 1948, стр. 60.
10 Заметку Ю.А. Заднепровского «Неолит Центральной Ферганы» (КСИА АН СССР, 108, 1966), в которой нет ни одного рисунка, никак нельзя отнести к разряду публикаций.
11 См. также рец. Б.А. Литвинского: Ю.А. Заднепровский. Древнеземле дельческая культура Ферганы. МИА, 118, 1962. CA, 1965, 4, стр. 261.

Отсутствие данных о жилище носителей чустской культуры является значительным пробелом и серьёзно препятствует внесению каких-либо обоснованных суждений о характере их общественного строя. Впрочем, в книге делается вывод, «что общественный строй земледельческих племён Ферганы, по имеющимся материалам и по аналогии с другими, лучше изученными областями Средней Азии, может быть охарактеризован как поздний этап развития родового строя, находящегося на стадии разложения первобытнообщинных отношений» (стр. 205). Думается, что ссылаться на аналогии здесь не приходится, так как сравнивать-то нечего: неизвестны общая планировка поселений и их застройки, нет никаких данных о степени развития искусственного орошения, хотя и говорится, что в Южной Туркмении оно в этот период было развито больше, чем в Фергане.
Что же касается связей и судеб чустской культуры, то и здесь делаются не слишком аргументированные выводы. Одним из основных объектов сопоставлений является расписная керамика, которая, как мы узнаем здесь же, составляет 1,2% (!) от общего числа керамики, найденной на поселениях чустской культуры. При этом о формах её не говорится ни слова, а об украшающем её геометрическом орнаменте читаем: «Большинство узоров находит прямые аналогии в расписной посуде эпохи неолита и энеолита Переднего Востока. Вместе с тем в орнаменте наблюдается и сходство с карасукской посудой» (стр. 202). В этой фразе есть и хронологическая и территориальная широта, но и только.
Слишком прямолинейно трактуется сходство чустской керамики с керамикой энеолитических поселений Центральной Индии, рассматриваемое как одно из возможных доказательств передвижения индо-иранских племён в Центральную Индию (стр. 206). Все же гораздо убедительнее звучит предположение о том, что в сложении энеолитической культуры Центральной Индии ведущая роль принадлежит хараппским племенам, вошедшим в контакт с местным населением в послехарапп-ское время12.
Главы 4-я и 5-я посвящены истории племён северных степных областей Средней Азии в бронзовом веке. Наибольшие возражения вызывают здесь (да и в книге в целом) разделы, посвящённые памятникам степной бронзы Средней Азии, Объединённые под общим заголовком «Памятники андроновской культуры» (стр. 213). Автор их, Ю.А. Заднепровский, отмечает, что существуют и другие точки зрения, согласно которым в низовьях Аму-Дарьи бытует не андроновская, а тазабагъябская культура, в Фергане — кайраккумская. Этим точкам зрения противопоставляется другая, считающая памятники низовьев Аму-Дарьи и Ферганы принадлежащими к локальному варианту андроновской культуры.
Считая спор о приятии или неприятии тезиса о распространении по всей огромной территории степной Средней Азии памятников андроновской культуры чисто терминологическим, Ю.А. Заднепровский категорически заявляет, что «наиболее правильно говорить о наличии в Средней Азии особого варианта андроновской культуры, который можно именовать тазабагъябским (Аскаров, 1962) или среднеазиатским (Кузьмина, 1964)» (стр. 213). Здесь вкралась неточность. В указанной работе Е.Е. Кузьмина пишет: «…В эпоху бронзы на юге Средней Азии была распространена степная культура (или родственные культуры), видимо, входившая в ареал культур срубно-андроновского круга и наиболее близкая материалам тазабагъябских стоянок Хорезма и других степных памятников Средней Азии»13. Это отнюдь не то же самое, что «среднеазиатский вариант андроновской культуры». Как бы то ни было, из перечисленных автором сторонников андроновского варианта интерпретации среднеазиатских памятников (в тексте упоминаются в этой связи также А.И. Тереножкин, Б. 3. Гамбург и Н.Г. Горбунова) с ним бесспорно солидарен лишь А. Аскаров14. Ю.А. Заднепровскому, считающему эту проблему лишь терминологической, следовало бы быть более последовательным. Он пишет о двух локальных вариантах андроновской культуры15 (среднеазиатском и семиреченском. — А.В., М.И.), а несколькими строками ниже не видит оснований «для выделения других вариантов культуры степных племён» (стр. 215). В другом месте: «Тянь-шаньские племена андроновской культуры отличались от среднеазиатских степных племён Приаралья, долины Зеравшана и других районов» (стр. 218). И, наконец, «…древнеземледельческое население Ферганы находилось на более высоком уровне развития по сравнению с тазабагьябскими племенами Хорезма и других областей Средней Азии» (стр. 206).
________
12 В.M. Mассон. Средняя Азия и Древний Восток.М.. 1964, стр. 301-302; А.Я. Щетенко. К проблеме происхождения энеолита Центральной Индии. Сб. «Индия в древности».М., 1964, стр. 31-48.
13 Е.Е. Кузьмина. О южных пределах распространения степных культур эпохи бронзы в Средней Азии. Сб. «Памятники каменного и бронзового веков». М., 1964, стр. 154.
14 А. Аскаров. Низовья Зеравшана в эпоху бронзы. Автореф, канд, дис.Л., 1962; Я.Г. Гулямов, У. Исламов, А. Аскаров. Первобытная культура и возникновение орошаемого земледелия в низовьях Зеравшана. Ташкент, 1966.
15 Здесь и ниже разрядка наша.

Тут же «тазабагьябские племена», да ещё не только в Хорезме, но и в других областях Средней Азии! Автор сетует на терминологические затруднения и связанные с ними путаницу и неясность (стр. 214), но кажется, что он вносит в них свою, и немалую, лепту16.
Желая подчеркнуть общеандроновскую принадлежность всех памятников степной бронзы Средней Азии, автор считает возможным рассматривать керамику с этих памятников в целом. Он иллюстрирует её материалами из могильника Кокча 3 (стр. 226, рис. 50). Хотя в тексте говорится, что «особенности формы и орнамента некоторых сосудов восходят к.керамике срубной культуры» (стр. 226), из семи сосудов, представленных на таблице (выбраны из 93 опубликованных)17, №3 представлен в коллекции единственным экземпляром, №4 — четырьмя, №2 — единственным. Эти сосуды действительно могут быть связаны с андроновской культурой, и в этом, очевидно, кроется причина столь тенденциозного отбора. Очень неточно перечислены и ведущие формы сосудов из могильника Кокча 3 (стр. 226), среди которых не названы первые два типа, наиболее часто встречающиеся18, зато одной из трёх характерных форм названы круглодонные чаши, а такая (рис. 50, №2) найдена в единственном экземпляре19.
Автор пишет, что в Приаралье в эпоху бронзы «для обработки земли применялись грубые каменные мотыги». Работая там, мы умножили нашу коллекцию бронзовых серпов, но каменных мотыг, однако, как и раньше, к сожалению, не нашли.
Вопросы общественного строя степных племён эпохи бронзы рассматриваются в этой же главе. Ю.А. Заднепровский считает, что основной общественной ячейкой здесь является патриархальная семья и иллюстрирует это положение ссылкой на погребальный обряд могильника Кокча 3. «Поскольку детей, как и мужчин, клали на правый бок, то из этого можно заключить о бытоваиии патрилинейной формы счета родства» (стр. 229). При этом следует ссылка на работы М.А. Итиной20 и В.С. Сорокина21. Такую идею применительно к могильнику Тасты-Бутак I В.С. Сорокин действительно высказывал22, что же касается М.А. Итиной, то в указанной работе ни слова не содержится о патрилинейной форме счёта родства23.
Внимательный анализ детских захоронений в могильнике Кокча 3 может лишь привести к заключению, что на материалах этого памятника гипотеза В.С. Сорокина и, видимо, следующего за ним Ю.А. Заднепровского не подтверждается24.
Из четырнадцати детских погребений, сохранивших кости, в четырёх положение покойников неизвестно (7, 9, 36, 96); в двух покойники лежат на левом боку (32, 64), женский пол в погребении 32 определяется по наличию украшений; в восьми покойники лежат на правом боку (21, 25, 30, 31, 59, 68, 89, 103), из них погребения 25 и 89 антропологически определены как принадлежащие мальчикам.
Таким образом, если среди погребённых на правом боку определены два захоронения мужского пола, то значит, они погребены в соответствии с ритуалом погребения на правом боку, существовавшим для взрослых мужчин. И где, в таком случае, доказательство, что остальные шесть погребений также не принадлежали мальчикам? Наличие двух захоронений на левом боку, из коих одно бесспорно женское, во-первых, снимает категоричность заявления Ю.А. Заднепровского, что всех детей, как и мужчин, клали на правый бок, а во-вторых, препятствует построению его гипотезы.
Мы не будем останавливаться на критике положения Ю.А. Заднепровского о том, что парные разновременные захоронения могильника Кокча 3 являются отображением наличия патриархальных отношений в обществе. Мы об этом уже писали25. Отметим лишь, что ссылка на наличие подобных захоронений в заманбабинской культуре и вывод о возникновении в этом обществе патриархальных отношений (стр. 229) нас не убеждают. Среди восьми парных захоронений могильника Заман-Баба лишь два (1 и 36) не нарушены, и пол погребённых определен26.
________
16 Не вносит ясности в этот вопрос и «Заключение» рецензируемой книги. Термин «культура степной бронзы», которым в синхронистической таблице В.М. Массой обозначил памятники эпохи бронзы Хорезмы, низовий Зеравшана и Ферганы (стр. 261), выглядит не более как компромисс.
17 М.А. Итина. Раскопки могильника тазабагьябской культуры Кокча 3. МХЭ, 5, 1961, рис. 4, 5, 7, 9, 10, 12, 14.
18 Там же, стр. 64 (типы 1, 2).
19 Там же, стр. 69.
20 Там же.
21 В.С. Сорокин. Могильник бронзовой эпохи Тасты-Бутак I в Западном Казахстане. МИА, 120, 1962.
22 Следует отметить, что В.С. Сорокин, видимо учитывая, что Тасты-Бутак I и Кокча 3 дают в этом плане не идентичный фактический материал, не привлекал материалы последнего в качестве аналогии (см.В.С. Сорокин. Ук. соч., стр. 92-93).
23 М.А. Итина. Ук. соч., стр. 61-63, м См, там же, таблица на стр 93-96.
25 М.А. Итина. Ук. соч., стр. 56.
26 Я.Г. Гулямов, У. Исламов, А. Аскаров. Ук. соч., стр. 120-126.

Остальные шесть дают груду перемешанных костей, пол большинства захороненных не определён, первоначальное положение их в могиле неизвестно. Кроме того, неизвестно, были ли эти погребения, даже если считать их разнополыми, одновременными или разновременными. В связи со всем сказанным мы не можем не приветствовать заключение В.М. Массона о необходимости большой осторожности в решении на археологическом материале вопроса о матриархальной или патриархальной организации того или иного общества27.
Думается, что оговорка о том, что в Приаралье занятие земледелием благодаря применению искусственного орошения играло несколько большую роль (стр. 227), ещё не исчерпывает всей значимости этого факта. Может быть, именно это обстоя тельство и могло способствовать более устойчивому сохранению в данном обществе матриархальных традиций и оно, в первую очередь, позволяет выделить тазабагъябскую культуру из общей массы «андроновскпх племён».
Два слова о проблеме происхождения андроновской культуры. Если С.П. Толстов когда-то и связывал Кельтеминар с Тазабагъябом, то Я.Г. Гулямов этого никогда не делал, и здесь ссылаться сразу на С.П. Толстова и Я.Г. Гулямова не следует (стр. 230).
Я.Г. Гулямов, так же как и С.П. Толстов, усматривает на территории Южного Приаралья в эпоху бронзы две культуры: суярганскую и тазабагъябскую. При этом от кельтеминарской он ведёт происхождение суярганской культуры, а тазабагъябскую считает принадлежащей срубно-андроновским пришельцам28. Здесь уместно заметить, что Ю.А. Заднепровский, по нашему мнению, слишком сурово и поспешно расправился с суряганской культурой. Впрочем, его можно понять, ибо он находился в плену заранее заданной концепции о существовании единой андроновской культуры на территории Средней Азии, появление которой могло произойти там уже на федоровском этапе (стр. 230), т.е. где-нибудь во второй четверти II тысячелетия до н.э. А коли так, то суярганской культуре места нет, ибо ранние её памятники датируются первой половиной II тысячелетия до н.э.
Мы, в отличие от Ю.А. Заднепровского, не склонны упрощать и схематизировать те сложные исторические процессы, которые протекали в эпоху бронзы на данной территории, и в связи с этим считаем для себя обязательным учитывать все имеющиеся факты, если даже они нарушают ранее сложившиеся представления.
Работы последних лет, в частности раскопки позднекельтеминарской стоянки Кават 7, заставили А.В. Виноградова более определённо высказываться в пользу гипотезы о том, что суярганская культура генетически связана с кельтеминарской и что суярганские племена — это кельтеминарские племена на позднем этапе их развития. Дальнейшие исследования помогут решить эту проблему, но и в случае положительного её решения вопрос о суярганской культуре не снимается, ибо речь идёт о культуре ранней бронзы, о культуре аборигенов, с которыми в Южном Приаралье столкнулись срубно-андроновские пришельцы. Совершенно очевидно, что это уже не только охотники и рыболовы, но и, поскольку это касается племён, населявших Южную Акчадарьинскую дельту, земледельцы. Иначе трудно объяснить появление уже столь развитой ирригационной сети на тазабагъябских поселениях29. Надо думать, что с южными влияниями в суярганской культуре эпохи ранней бронзы связаны не только форма и окраска сосудов, но и в какой-то мере переход к занятию земледелием. Мы не разделяем мнения Ю.А. Заднепровского о том, что «крайне трудно, а зачастую практически невозможно отличить керамику, называемую поздне-суярганской, от тазабагъябской» (стр. 215). Если читатель сравнит таблицы поздне-суярганской керамики30 с керамикой из могильника Кокча З31, он без труда увидит, что эти комплексы отличны. Скорее можно было бы согласиться с тем, что поздне-суярганскую керамику иногда трудно отличить от амирабадской, датируемой IX- VIII вв. до н.э. Но эта трудность перед авторами рецензируемой книги не стоит, ибо они исключили рассмотрение амирабадской культуры.
Видимо, единая линия развития местной культуры от позднекельтеминарских комплексов до амирабадских и представлена суярганской культурой на разных этапах её развития, и сложный процесс ассимиляции, проходивший на территории Южного Приаралья во второй половине II тысячелетия до н.э., касался как раз пришельцев — племён носителей смешанной срубно-андроновской культуры, а не наоборот, как думает Ю.А. Заднепровский (стр. 215).
Впрочем, на стр. 231 Ю.А. Заднепровский говорит уже лишь о приходе с севера в Среднюю Азию на алакульском этапе «новых андроновских племён», а о носителях срубной культуры не упоминает.
________
27 В.M. Maссон. Средняя Азия и Древний Восток, стр. 350; прим. 114.
28 Я.Г. Гулямов. История орошения Хорезма с древнейших времён до наших дней. Ташкент, 1957, стр. 53-54.
29 М.А. Итина. О месте тазабагъябской культуры среди племён степной бронзы. СЭ, 1967, 2.
30 С.П. Толстов, М.А. Итина. Проблема суярганской культуры. CA, 1960, 1, стр. 23-26, рис. 7, 8.
31 М.А. Итина. Раскопки могильника…, таблицы керамики.

Вообще надо сказать, что срубная культура ему явно мешает, но совсем умолчать о ней он не может. В результате, говоря об андроновской принадлежности памятников Приаралья. Ю.А. Заднепровский все же пишет: «Некоторые украшения сходны больше с изделиями срубной, чем андроновской культуры (например, в могильнике Кокча 3)» (стр. 224). «Вместе с тем особенности формы и орнамента некоторых сосудов (Кокча 3. — А.В., М.И.) восходят к керамике срубной культуры» (стр. 226). «Но в целом погребённые здесь люди (Кокча 3. — А.В., М.И.) ближе стоят к населению срубной культуры, чем к андроновцам» (стр. 231). Видимо, попыткой объяснить эти явления, не снимая тезиса о повсеместном распространении в степях Средней Азии андроновской культуры, является фраза: «Отмечаемые при этом, например, в хорезмском материале, связи со срубной культурой не должны служить существенным препятствием для использования подобной терминологии, так как сильное влияние срубной культуры характерно и для андроновских памятников Западного Казахстана» (стр. 213). И ниже: «Все эти факты говорят о разнородности и смешанном характере населения андроновской культуры Средней Азии и Западного Казахстана» (стр. 231). Но, во-первых, Средняя Азия и Западный Казахстан — это вовсе не одно и то же, ибо в Западном Казахстане действительно наблюдается смешение срубных и андроновских черт в культуре, в то время как в Средней Азии налицо ещё третий, местный компонент, ибо, как справедливо отмечает сам Ю.А. Заднепровский, «в Средней Азии население в период ранней бронзы уже было» и пришельцы «должны были вступить в контакт с местным населением» (стр. 232). Во-вторых, в хорезмийском материале прослеживаются не просто связи со срубной культурой, а в нём наличествует бесспорный срубный компонент. В-третьих, говоря о срубных влияниях в Западном Казахстане, Ю.А. Заднепровский имеет в виду могильник Тасты-Бутак I, который дал черепа среднеземноморского типа (стр. 131), а культура-то там андроновская. Могильник Кокча 3, на который так часто ссылается Ю.А. Заднепровский, даёт не только смешанный тип населения, но и смешанную культуру, в которой срубная примесь очень сильна. Видимо, все обстояло гораздо сложнее и интереснее, чем это представляется Ю.А. Заднепровскому.
Подтверждением этого является глава 5, принадлежащая перу А.М. Мандельштама, в которой он даёт обзор памятников степного типа на юге Средней Азии. Большинство из них недавно открыто, а памятники бишкентской культуры впервые вводятся в научный оборот. Автор интерпретирует их в весьма предварительной форме, но тем не менее сам факт их открытия и опубликования уже представляет огромный интерес и надо надеяться, что исследования в этой области будут продолжены.
Нам представляется интересным вывод автора о том, что «археологически документируемые передвижения носителей «степных» культур в южные окраинные области Средней Азии оказываются связанными не с андроновскими племенами (или во всяком случае не только с ними), а с иными группами. Одна из них близка к срубным племенам; вторая (бишкетская. — A. 5., M.И.)… пока неясна по своему происхождению…» (стр. 258).
Включение в рецензируемую книгу раздела, посвящённого Тагискену, свидетельствует о том большом интересе, который вызывает этот великолепный памятник, и о невозможности исключения казахстанских материалов при исследовании первобытной археологии Средней Азии.
Отсутствие полной публикации этого памятника извиняет многие неточности, допущенные автором этого раздела М.П. Грязновым, но это же обстоятельство не оправдывает излишней поспешности ряда его заключений. К числу первых можно отнести заключение о наличии купольного перекрытия погребальной камеры мавзолея №6 (стр. 234), в то время как на опубликованном цлане этого сооружения32 отчётливо видны в центре его две столбовые ямы, о назначении которых говорится в тексте33. Неточно описана посуда из погребений (стр. 236), опущено наличие во всех комплексах круговых сосудов и сказано, что все сосуды чернолощеные. Во-первых, та группа лепных сосудов, которая названа нами посудой андроновского типа и которая представлена во всех комплексах, не лощеная и по внешнему виду чрезвычайно напоминает типичную керамику степной бронзы34. Утверждение М.П. Грязнова о том, что наличие лощеной посуды красного цвета — результат пребывания в огне чернолощеной керамики (стр. 236), звучит неубедительно. Во многих случаях паста, заполняющая резной узор на сосудах с красной поверхностью, не несёт следов огня. Встречаются деформированные под действием огня чернолощёные сосуды, не ставшие красными, и краснолощёные сосуды, сохранившие свою первоначальную форму.
________
32 С.П. Толстов, Т.А. Жданко, М.А. Итина. Работы Хорезмской археолого-этнографической экспедиции АН СССР в 1958-1961 гг. МХЭ, 6, М., 1963, рис. 14а.
33 Там же, стр. 43.
34 С.П. Толстов, Т.А. Жданко, М.А. Итина. Ук. соч, стр. 45, рис. 19. В одной из последних статей М.П. Грязнов приводит четыре чернолощеных сосуда из Тагискена (М.П. Грязнов. О чернолощеной керамике Кавказа, Казахстана и Сибири в эпоху поздней бронзы. КСИА, 108, рис. 10, 9, 10; рис. 11, 5, 4). Из них чернолощеными являются лишь сосуды на рис. 11.

Серьёзные возражения вызывает у нас реконструкция Тагискена, предложенная М.П. Грязновым (стр. 235, рис. 51). Говоря о мавзолеях 4, 5а и 7, М.П. Грязнов иишет, что конструкция их не вполне понятна (стр. 231). Архитектура Тагискена действительно даёт пищу для размышлений, но тем более ответственно следует подходить к реконструкции этих сооружений. Однако некоторые вещи, которые кажутся М.П. Грязнову непонятными, мы, пожалуй, можем объяснить.
Так, разница в конструкции стен камеры мавзолея 7 и мавзолея 4 и 5а, да и вообще в конструкции этих памятников в целом, доказана быть не может, так как степень сохранности мавзолея 7 такова, что отличить кладку стен от заполнения коридора и камеры можно лишь по цвету (красно-чёрное горелое заполнение и рыжая глина, из которой изготовляли кирпичи). Кроме того, если все же эти сооружения в чем-то рознились, то нельзя, вероятно, сбрасывать со счетов разницу в их габаритах, которая могла влиять на изменение конструкции.
Назначение кирпичных колонн, расположенных в углах, образуемых наружной стеной (оградой), тоже можно объяснить. Перед нами конструктивный приём, с помощью которого квадратное в плане сооружение выше переходило в круглый барабан. Этот приём, видимо, предшествовал появлению тромпов. Но тогда так называемая ограда должна рассматриваться как конструкция, несущая перекрытие, то есть это обычная наружная стена сооружения. Этим можно объяснить п её толщину, что при выполнении ею функции только ограды — излишне.
Что же касается деревянных столбов, расположенных в центре, а также идущих вдоль стен коридора, то благодаря наличию массивной наружной стены и кирпичных колонн они не несли никакой нагрузки. Это деталь интерьера.
Совершенно бездоказательно наличие открытого дворика вокруг погребальной камеры (мы называем его внутренним коридором), так как именно там стояли найденные in situ сосуды с приношениями, которые вряд ли дошли бы до нас, если бы стояли на открытом воздухе. К тому же разрезы никаких оснований для подобного заключения не дают.
Рамки рецензии не дают нам возможности умножить количество фактов, свидетельствующих о непродуманности предложенной реконструкции мавзолеев Тагискена. Те «некоторые исследователи могильника» (стр. 294), которым возражает по этому поводу М.П. Грязнов, являются, кстати, теми лицами, которые руководили работами на Тагискене, а потому располагают большой суммой документированных фактов, а не только предположениями.
О дате могильника, предложенной М.П. Грязновым, мы здесь спорить не станем. И исследователи Тагискена и археолога Казахстана, опубликовавшие Дындыбай-Бегазинские памятники в наиболее полном виде, к кругу которых (памятников) относит М.П. Грязнов и Тагискен (стр. 237), считают наиболее правильным датировать их X-VIII вв. до н.э.35. В равной степени не считают они возможным относить эти памятники к кругу культур карасукского типа36. Это особенно относится к Тагискену, керамический комплекс которого удивительно многообразен, а вырванные из него искусственно сосуды, подчас сходные с карасукскими, отнюдь не составляют большинства и вне комплекса s целом рассматриваться не могут.
В заключение отметим, что простым заимствованием у земледельцев юга строительных приёмов и посуды, сделанной на круге (стр. 238), своеобразие культуры Тагискена и её неожиданно высокий уровень вряд ли можно объяснить. Здесь, наверное, имели место более сложные исторические процессы, связанные не только с какими-то южными влияниями, а может быть, и с какой-то инфильтрацией населения, но и с особенностями хозяйства этих племён, в котором земледелие могло играть немаловажную роль.

***

Прежде чем суммировать впечатления о книге, хотелось бы определить, кому она адресована. Это не так просто: слишком разнохарактерны и по научному содержанию п по стилю изложения отдельные её части. Однако, судя по отдельным главам, в которых подчас идёт речь о вещах известных и не нуждающихся в комментариях, рецензируемая книга предназначена не для узкого круга специалистов-пер-вобытнпков, а скорее для широкого круга читателей, интересующихся проблемами археологии. Если это так, то читатель, которому она, естественно, должна представляться как последнее слово археологической науки, вправе требовать от неё прежде всего предельной ясности и объективности в отборе и изложении фактов и в их интерпретации. Между тем, как видно из вышеизложенного, не все разделы книги полностью отвечают этому требованию. Высказанные нами отдельные замечания по первой и второй частям книги в большинстве случаев имеют частный, непринципиальный характер, никак не затрагивают их значительных достоинств и не снимают того большого интереса, который эти разделы представляют даже для специалистов.
________
35 А.X. Маргулан, К.А. Акишев, М.К. Кадырбаев, А.М. Оразбаев. Древняя культура центрального Казахстана. Алма-Ата, 1966, стр. 163.
36 Там же, стр. 46.

То же самое можно сказать и об отдельных главах третьей части книги (разделы, написанные В.М. Массоном и А.М. Мандельштамом). На этом фоне резким контрастом выглядят страницы книги, посвящённые первобытной археологии северных степных и пустынных областей Средней Азии. Прежде всего, ничем нельзя оправдать ту скороговорку, в которой ведётся изложение археологии степных областей. Но дело не только в этом. Нам представляется, что содержание и характер изложения материала отдельных глав — в первую очередь это касается раздела, посвящённого степной бронзе (автор Ю.А. Заднепровский) — не — соответствуют требованиям, предъявляемым к серьёзной обобщающей работе. Раздел, посвящённый степной бронзе, свидетельствует, на наш взгляд, не только о тенденциозности, но и о недостаточной компетентности его автора. Понижает достоинство книги и включение в неё ряда оригинальных догадок М.П. Грязнова, касающихся реконструкции жилища на стоянке Джанбас 4 и интерпретации и реконструкции мавзолеев Та-гискена. Бесспорно право автора вынести их на суд читателя, но вряд ли страницы такой обобщающей работы, как рецензируемая, для этого годятся. Наконец, нельзя не указать на случайный подчас принцип отбора источников. Неопубликованные материалы используются в книге довольно широко, но крайне односторонне. Непропорционально много места уделено описанию сборов Ю.А. Заднепровского (Ферганский неолит), в то время как гораздо более обильные и выразительные материалы ташкентских археологов, работавших в этой области, в книге отражения не получили. В разделах, посвящённых древнеземледельческим культурам Южной Туркмении, исследователи которых — ленинградцы, широко использованы и неопубликованные материалы и литература, вышедшая в самое последнее время, в то время как при характеристике древних культур зоны пустынь за рамками книги оказались и некоторые неопубликованные материалы, имеющие принципиальное значение, и даже некоторые опубликованные источники (например, по амирабадской культуре Хорезма).
Общеизвестно, что публикация новых материалов происходит далеко не сразу после их открытия. Для первобытной археологии Средней Азии, характеризующейся бурным притоком источников, это становится бедой. В какой-то степени этот недостаток сглаживается оперативной информацией на ежегодных отчетных сессиях, личными контактами заинтересованных лиц и т.д. В этих условиях решение ограничить круг авторов книги сотрудниками Ленинградского отделения Института археологии АН СССР нельзя признать удачным.
И дело не только и не столько в том, что основные коллекционные фонды источников рассредоточены по множеству хранилищ. Теперь нельзя не считаться с тем, что в научных центрах Средней Азии и Казахстана работает большая группа высококвалифицированных археологов, без содействия (консультаций, рецензирования, обсуждений) или непосредственного участия которых просто невозможно обойтись при создании обобщающего труда по археологии Средней Азии, в котором в достаточно полной степени были бы отражены последние достижения науки. Хорошим примером плодотворности подобного творческого содружества является книга «История таджикского народа» (1, М., 1964), организаторы которой сознательно отошли от территориального принципа формирования авторского коллектива.
Авторами рецензируемой книги проделана огромная работа, проявленная ими инициатива по обобщению среднеазиатских археологических материалов заслуживает всяческой поддержки, но мы уверены, что книга значительно бы выиграла в научном отношении, если бы к её созданию был привлечён более широкий круг специалистов.

Канал сайта

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Статьи Тайны истории Азия и Восток Средняя Азия в эпоху камня и бронзы