Багира

Среда, 07 26th

Последнее обновлениеСр, 26 Июль 2017 4pm

Некоторые философы выступали против боёв. Либо зрелище отвлекало народ от его свойственных гражданину обязанностей, либо вкус крови не вязался с просветительской миссией.

Противостояние мудрецов

Журнал: Империя истории №1, июль/август 2001 года
Автор: Луи Первиньон

Фото: битва гладиаторовУкоренившиеся в вековой традиции, игры стали частью римского мира в самом широком смысле: Рим, Карфаген, Александрия, Антиохия. В эпоху Империи городские массы отдавали себя развлечениям, любезно подаренным императором или знатным человеком, заботящемся о своём престиже.
По-видимому, очень жестокое сердце, что, находить удовольствие в этих зрелищах. На соревнованиях колесниц нередки были смертельные столкновения. В амфитеатре хорошо обученные гладиаторы убивали друг друга гласно строгим правилам. Там можно было также увидеть осуждённых на смерть, на которых нападали дикие животные, обезумевшие от внезапного света и криков публики. Немало христиан погибло таким образом. Однако огромное большинство зрителей получало там удовольствие, которое трудно назвать здоровым, и женщины не отставали, если верить Ювеналу: «Даже весталки!». У любителей появлялась зависимость, как у Алипия, друга Августина: он пытался обойтись без этого, как мы пытаемся бросить курить. Приведённый друзьями однажды на бой с закрытыми глазами, он услышал ор толпы, и стал кричать, как и все остальные.
Практика гладиаторских боёв столь серьёзно закрепилась в нравах, что лучшим императорам не удалось умерить их дикость. С I в. до н.э. до V в. н.э. язычники, евреи, христиане, — вместе, по разным причинам, выступали против этого жестокого зрелища.
Во-первых, были те, кто считал всё это слишком дорогим. Действительно, если подумать о бойне африканских животных, которую показал на арене, например, император Пробус в III в., согласишься с Тертуллианом и Иоанном Златоустом, — деньгам можно было найти лучшее применение (из указа Максимума Диолектийского 301 г. известно, что лев второго сорта стоил 125000 динариев, тогда как сельскохозяйственный рабочий получал 90 в день).
Другие считали, что всё это «низменными зрелищами». Согласно Горацию, можно было лучше развлечься, разглядывая головы зрителей. Зайдя случайно в обеденный перерыв в цирк, Сенека вышел оттуда, испытывая отвращение. «Хорошо для рабов», — говорил Иоанн Златоуст. Кроме того, любители и хулители сходились в двойственном взгляде на гладиаторов. Цицерон видел в них модель храбрости. И некоторые женщины, как говорит Ювенал, также были неравнодушны к их мужественности: одна матрона увлеклась гладиатором до такой степени, что получила нелестное прозвище «гладиаторша»! Кстати говоря, слово «гладиатор» не указывало на социальное положение. Сенека приводит случай с одним германским рабом, которого вытолкнули на арену, но он предпочёл самоубийство. Оставшись один под предлогом необходимости соблюдения правил гигиены, он задушился при помощи того предмета, который в наши дни соответствует щётке для туалетов. Для Артемидора, автора «Ключа сновидений», увидеть себя во сне гладиатором означало беду: проиграть процесс, оказаться рогоносцем, даже оскоплённым.
Третье, широко распространённое, направление критики: игры опошлили «детей Волчицы». «Они больше не желают ничего, — говорил Ювенал, — кроме двух вещей: получить что-то для выживания, ничего не делая, и идти на игры, хлеба и зрелищ». Фронтон, предшественник Марка Аврелия, также констатировал этот факт. Языческий профессор Либаниос и епископ Иоанн Златоуст сожалели, что в Антиохии учащиеся больше захвачены играми, чем занятиями. Когда, убежав из Рима, разграбленного Аларихом в 410 г., беглецы прибыли в Африку, их первой заботой было, рассказывает Августин, узнать о ближайших играх.
Выступали также против жестокости зрелищ. Цицерон делал это очень деликатно: «Многие люди считают эти гладиаторские зрелища жестокими и бесчеловечными». И это, без сомнения, правда. Фактически такая судьба была уготована только осуждённым на смерть, что, согласно Цицерону, могло служить примером. Сенека был более прям: «Это чистое и простое убийство». Христианин Тертуллиан говорил о «зверстве арены»: «Находили удовольствие в муках других». Его это потрясало, как и язычника Артемидора. А другой философ видел в этом «настоящую школу злодеяния».
Последняя претензия: игры не были «религиозно корректны». Эти празднества, даже если они стали светскими со временем, имели в своих истоках те или иные языческие культы. Этого, а в добавок ещё и пролитой крови, было достаточно, чтобы от них отвернулись евреи, а также истинные христиане. Для Тертуллиана амфитеатр был местом встречи демонов; приходящие становились пособниками того, что там происходило. Что касается Минусиуса Феликса, он прямо объявлял язычникам, что все это «бесчестит их богов». Самое забавное, что, говоря так, он присоединялся к жалобам некоторых язычников. Валерий Максим жаловался, что «то, что было придумано, чтобы воздавать честь богам, оскверняет кровью граждан религиозные праздники». Для Артемидора платить за своё существование кровью побеждённых было святотатством. Порфир, который испытывал уважение к любым формам жизни, отвергал пролитие крови на ристалищах по меркантильным соображениям: если бы можно было купить себе прощение, подкупая богов…
Но это ничего не дало: игры по-прежнему захватывали ту же толпу бездельников, которых развлекали страдание, крики, смерть. И конец этому придёт лишь в V в., когда уже приблизится конец Западной Римской Империи.